По степи шагал верблюд - Йана Бориз

или Федькой-китайцем. Из жалованья, назначенного добрым Веньямином Алексеичем, ни копейки не тратил, только однажды купил Глафире редкой красоты платок да лаковую шкатулку. Видел, как она заглядывалась на них.

– Зачем это, Федя? – Она засмущалась и начала отнекиваться. – Я и сама могу купить что захочется.

Пригожее, но короткое северное лето не оставляло времени для праздных раздумий, осень с песенной страдой тем более. С первыми заморозками возобновила занятия китайским языком Дарья Львовна, но теперь уже Глеб Веньяминыч платил за уроки дражайшей половинки, и эти денежки тоже складывались в узелок, все туже и туже набивая его заветными настоящими рублями, за которыми когда‐то посылал своего невезучего поверенного мудрый Сунь Чиан.

Прилежным и кропотливым трудом Федька-китаец, по предварительным, даже слегка оптимистичным подсчетам, собрал за полгода одну двадцатую той суммы, которую следовало преподнести патрону. А как же упущенная выгода? А что с процентами? А на какие деньги вести дознавание, чем умасливать хитрых свидетелей? Чем кормить колесницу правосудия, которая сломает хребет преступнику Сабыргазы и вернет бескорыстному неудачнику доброе имя? Выхода Чжоу Фан не видел, поэтому продолжал усердно работать, складывая копейки и рублики в холщовый узелок.

Зимой жалованье садовника не выплачивалось, поэтому Федор переквалифицировался в плотники. Потертая мебель засияла новым лаком, выщербленный местами паркет разлился первозданной рябью. Времени оставалось много, хватало и на охоту, и на стряпню.

Как‐то в канун Рождества он бродил с ружьем по густому соседнему лесу, где неумелые ребятишки рубили елочки к празднику, хотел настрелять белочек да сшить Глафире новую праздничную телогрейку. А если повезет, то и лису раздобыть. Ее продать можно, не впервой. Тоже подспорье. Ладные короткие лыжи бесшумно скользили по неопределенности, мысли бежали впереди белок, потому добыча падала в руки сама. Уже добрых полдюжины болталось на кушаке.

Можно было, конечно, и поприжать Семена, подразнить, будто известно все про его дружков-контрабандистов, и ноги вот-вот идут к полицейскому уряднику. Потребовать к ответу Сабыргазы, а поскольку такой финал связан с разоблачением и всей шайки-лейки, то попросить способствовать в возмещении ущерба. И обелении имени. Можно бы попробовать. Да только ударить Семена – это причинить боль Солнцу. Выйдет ли что из затеи с разоблачением – еще неизвестно, а вот потерять неуверенное Глафирино расположение – это настоящая беда, потом и в России жить невмоготу.

Какая‐то тень промелькнула под торжественно застывшими березами. Наверное, лисица или волк. Охотник с радостью отодвинул подальше набившие оскомину размышления и отправился по нечеткому следу. В глазах рябило от черно-белого, с редкими вкраплениями еловой свежести. Дичь ныряла за стволы, играла в прятки. Не убегала опрометью, но и не подпускала к себе для прицельного выстрела. Березняк совсем закончился, начался ельник. Мохнатые лапы, недовольно согнувшиеся под девственным снежным грузом, закрывали обзор. Скупой зимний день с трудом пробивался через частокол стройных верхушек, оттого тени лежали вольготно, разлаписто, уверенными хозяйскими псами сторожа чуткую тишину.

Добыча ныряла в еловый сумрак и тут же появлялась снова, не замечая преследователя. Это лиса! Настоящее рыжее богатство! Хватит скользить, пора затаить дыхание и прицелиться. Лишь бы не спугнуть! Федор плавно прислонил к плечу двустволку, не дыша взвел курок. Верная помощница не вздрогнула, не забренчала, только глухо охнула, давая знак, что готова. Сейчас лиса-красавица покажется из‐под еловой юбки; справа или слева… вот бы угадать… Руки затекли и чесались от нетерпения. Вот!

Острая мордочка высунулась справа, доля секунды до выстрела… Бей!

Лиса исчезла, как сквозь землю провалилась, еще до выстрела. Бух! Разряженное ружье застыло в недоумении, таращась вороными дуплами в бело-зеленые сарафаны. Потому что из‐за пригорка донесся слабый вскрик. Федор от неожиданности резко повернулся и едва не свалился в сугроб. Заскользил на крик, не заботясь о порванной тишине и не разбирая дороги. С размаху врезался в неприметную сосенку, спрятавшуюся под снегом, смял нарядный бок другой красавице и вылетел на поляну.

Первое, что он увидел, – такие же хрустально-серые глазища, как у Глаши. Они таращились с напуганной конопатой рожицы пацаненка лет девяти-десяти в рыжем нарядном тулупчике. Рядом распахнул в крике рот его дружок, не старше годами. А с другого конца елани, о чем свидетельствовала полоса пропаханного снега, к мальчишкам уже подобрался медведь-шатун, исхудавший, ощетинившийся, со свалявшейся злой шерстью, пьяный от голода и недосыпа. Косолапый знал, что добыче деваться некуда, не суетился, только тряс тупой мелкоглазой башкой и хрюкал, даже не снисходя до грозного рычания. Огольцам дорога перекрыта, лезть сквозь бурелом – потерять время. То ли сами они решили не бежать, то ли просто ноги отнялись, но сорванцы встречали неминуемую лютую смерть лицом к морде, даже не попробовали найти подходящее дерево. Хотя что уж, в тулупчиках и валенках разве споро заберешься по гладкому стволу?

Федор сразу понял, что не успеет зарядить винтовку. Преступные минуты украдут жизнь у мальцов. Он кинул ружье пацанам, следом полетел патронташ. Есть шанс, что успеют запихнуть пулю и насыпать порох – главное, чтобы не дробь. Но вроде большие, сообразят, таких отцы и дядьки уже вовсю обучают. На ходу вынимая охотничий нож из‐за кушака, он подхватил валежину, разогнался на десяти саженях что было сил и ткнул косолапого в бок этой непутевой рогатиной, вложив в нее всю тяжесть невеликого тела. Туша немного покачнулась, и когтистая лапа пролетела в двух дюймах от курносого носа того сорванца, что повыше ростом. Промахнулся. Повезло. Главное – выиграть время. Вряд ли этого выигрыша хватит для самого Федора, но мальчишки‐то могут выторговать с его помощью свои не видавшие большой дороги души.

Деревенский шкет оказался не промах: пробрался на карачках к ружью и замельтешил голыми ручонками, заряжая его. Но обозленный мишка вовсе не собирался ждать. С ревом, глубинным и кровожадным, он развернулся на обидчика. Валежина отлетела, выиграв немного времени для Феди и пацанят. Зверь рыкнул и одним прыжком подмял под себя худощавого китайца. Лыжные палки безобидно стукнули зверя по черепу и отпрыгнули вбок. Нож уперся во что‐то твердое, непробиваемое, как деревяшка или камень. Не чувствуя рук, ничего не видя, обреченный китаец вцементировался в толстую шкуру, вжал голову в плечи и вложил в руку с ножом всего себя до последней капельки, до невозможности. В этот миг грянул выстрел. Острая боль пронзила ногу, и охотник подумал, что попали в него. От громкого звука медведь вздрогнул и немного ослабил тиски. Говорят, перед смертью откуда‐то берутся неведомые силы.

Так и случилось. Рука превратилась в неудержимый свинец, который выдернул нож из толстой шкуры.

Боли не было совсем, только понимание, что все