Джеймс Купер - В Венеции

— Что же, в самом деле, говорят обо мне люди, если ты так сурово обращаешься со мной?

— Я бы не хотел верить тому, что о тебе говорят, потому что тебя считают виновником каждого тайного убийства.

— Как же это терпят власти, что такой бесчестный человек, как я, открыто показывается на каналах и смешивается с толпой на Большой площади святого Марка?

— Мы не знаем и не понимаем соображений Сената. Что касается меня, то я все бы сделал, чтобы вывести на хорошую дорогу сына моего друга. Ты привык, Джакопо, иметь дело с патрициями. Скажи мне, возможно ли человеку моего положения быть допущенным к дожу? Если да, то я дождусь его здесь до завтра на мостовой этой площади и постараюсь тронуть его сердце. Он стар, как я, он был тоже ранен на службе, и, что важнее всего, он отец.

— А разве синьор Градениго сам не отец?

— Ты сомневаешься в его жалости?..

— Попробуй! Дож Венеции должен выслушать просьбу. И я думаю, — прибавил Джакопо так тихо, что его едва возможно было услышать, — я думаю, что он выслушал бы даже меня.

Браво простоял еще несколько минут около старика, который, скрестив на груди руки, приготовился провести ночь на площади, но, заметив, что Антонио видимо желал остаться в одиночестве, ушел, оставив рыбака с его грустными мыслями.

Ночь проходила; на площади оставалось уже совсем мало гуляющих, Джакопо направился к набережной. Лодки гондольеров виднелись на воде, привязанные к причалам, и глубокая тишина стояла над всем заливом. Воздух был неподвижен, и поверхность воды была совершенно спокойна. Браво надвинул маску, отвязал одну из лодок и поплыл серединой гавани.

— Кто гребет? — спросил человек с фелуки, стоявшей на якоре поодаль от других судов.

— Тот, кого ждут.

— Родриго?

— Он самый.

— Ты что-то запоздал, — сказал калабриец в то время, как Джакопо поднимался на палубу «Прекрасной Соррентинки». — Мои люди давно уже внизу, и мне, пока я ждал тебя, три раза снилось кораблекрушение и два раза сирокко.

— Тебе, стало быть, оставалось больше времени, чтобы обманывать таможенных.

— Что касается таможенных, то в этом жадном городе нельзя много рассчитывать на заработок. Сенаторы выговаривают все права на прибыль себе и своим друзьям, и выходит, что мы, моряки, работаем много, а выручаем очень мало. Я отправил дюжину бочек на каналы. Вот единственный источник дохода. Но все-таки осталось порядочно и для тебя. Хочешь выпить?

— Я дал обет трезвости. Надеюсь, лодка твоя готова для работы?

— А думает ли Сенат платить мне? Вот уже четвертая поездка по его делам, и он, надо полагать, доволен работой!

— Он доволен, да и ты ведь был хорошо награжден.

— Не очень-то; я больше заработал на перевозке фруктов с островов, чем со всех ночных поездок, которые я делал в угоду ему. Вот если бы господа сенаторы дали моей фелуке некоторую свободу на въезд в городские каналы, тогда бы мне можно было рассчитывать на барыши…

— Из всех преступлений святой Марк суровее всего наказывает контрабанду. Будь осторожен с твоим вином, иначе ты лишишься не только лодки, но и свободы.

— Вот это-то меня и возмущает больше всего, синьор Родриго. Иногда Сенат справедлив к нам, а иногда нам все запрещает, и мы должны прятаться от него в темноте ночи.

— Не забывай, что ты не в Средиземном море, а у входа в каналы Венеции… Такие разговоры были бы неосторожны, если бы ты говорил при ком-нибудь другом.

— Спасибо за совет, хотя вид вон того старого дворца — такое же спасительное предупреждение для болтуна, как для пирата — виселица на берегу моря. Я встретил старинного знакомого на Пьяцетте в то время, как там стали появляться маски, и мы с ним имели уже по этому поводу разговор. По его мнению, в Венеции пятьдесят человек на сто получают жалованье, чтобы итти и доносить о том, что делают другие пятьдесят. Досадно, Родриго, что Сенат оставляет на свободе столько негодяев, людей, одно лицо которых заставило бы покраснеть камни от стыда и гнева.

— Я не знал, что такие люди показываются открыто в Венеции. То, что сделано тайно, может оставаться безнаказанным некоторое время, потому что трудно доказать, но…

— Ну, а я знаю наверное, что есть тут один, — наемник Сената республики, — который ничего не боится… Слыхал про браво Джакопо?.. Что с тобой, братец? Якорь, на который ты опираешься, не раскаленное железо.

— Но он и не из пуха.

— Так вот этот самый Джакопо не должен бы шататься на воле в честном городе; а его можно встретить на площади разгуливающим с такой же уверенностью, словно он патриций, гуляющий в Бролио.

— Я его не знаю.

— Это делает тебе честь, Родриго. Но среди нас в порту он хорошо известен, и при виде его мы все думаем с угрызением совести о наших грехах. Я удивляюсь, почему инквизиторы[26] не предадут его публично проклятию в назидание другим.

— Разве его преступления так уж несомненны, что можно произнести над ним приговор без всяких доказательств?

— Спроси об этом первого встречного! Ни один человек не умрет в Венеции без того, чтобы не подумали прежде всего: не от руки ли Джакопо он умер? Ах, Родриго, ваши каналы — очень удобные могилы для скоропостижно умерших!

— Мне кажется, что есть противоречие в том, что ты говоришь. То у тебя «верный удар кинжала» наемного убийцы Джакопо, то каналы поглощают жертвы. Ты несправедлив к Джакопо; может быть, он случайно оклеветанный человек?

— Ну, уж нет: можно оклеветать кого угодно, но на Джакопо нет клеветы даже на языке адвоката. Стоит ли заботиться о том, будет ли рука более или менее красной, когда она ежеминутно в крови?

— Положим, ты говоришь правду, — ответил мнимый Родриго, сдерживая вздох, — для осужденного на смерть безразлично, произнесен ли приговор за одно или за несколько преступлений.

— Однако, сними маску, синьор Родриго, чтобы морской ветерок освежил твои щеки; пора бросить секреты между старыми друзьями.

— Мой долг по отношению тех, кто меня послал, запрещает мне снять маску; не будь этого, я давно разрешил бы себе это ради тебя, друг Стефано.

— Несмотря на твою осторожность, хитрый синьор, я держу с тобой пари на десять цехинов, которые ты еще мне должен, что завтра я тебя встречу без маски на площади святого Марка и безошибочно назову тебя по имени.

— Я уже тебе сказал, что я обязан делать то, что мне приказано, а так как ты меня знаешь, то смотри — не выдай меня.

— Будь покоен, ты можешь мне довериться. На самом деле, я могу сказать, что во время мистраля или сирокко[27] никто из моих товарищей не может похвалиться таким хладнокровием, как я, и что касается того, чтобы узнать товарища в толпе во время карнавала, то хоть сам чорт перерядись, я его тотчас узнаю.