Александр Ян - Дело огня

— С чего ты это взял? — удивился Кацура.

Тэнкэн вздохнул, надеясь отделаться односложным ответом — но слова вдруг полились потоком, и хорошо хоть не слезы, подступившие к самому горлу. Он говорил об отце, от которого ни мать, ни сын, ни дочери, ни слуги не слышали доброго слова. О матери, истаявшей от чахотки. О том, как он, не выдержав бесконечных побоев, поднял на отца даже не руку — меч, пускай и деревянный. Как бежал из дома, а вслед нему неслись отцовские проклятия. О троюродном брате, веселом и сильном юноше, казненном за причастность к убийству министра Ии. О том, как, полный стремления отомстить за брата, он пешком добрался до Эдо и там встретился с рыцарями возрождения. Как легко было жить какое-то время чужим умом, убивая по приказу ночью и напиваясь днем. Как Рёма Сакамото увидел в нем, почти совсем одичавшем, человека и повез с собой в Кобэ… Как мучилось тело от морской болезни — а душа, казалось, очищалась соленым ветром. Как завораживающе красива была на ходу машина, сердце железного морского дракона. Как хотелось познать эту силу и повелевать ею — и как все эти надежды рухнули здесь, в Столице. Господина Сакума не оказалось в его резиденции, а на господина Кацуру, чьему великодушию Рёма препоручил юного друга, этот самый друг навлек беду, когда всего-то захотел вопросить о воле богов в святилище Инари.

— Ну полно, полно, — прервал его излияния Кацура. — Ты бы сильно подвел меня, если бы позволил себя схватить или убить, это правда. Но ты не дался им ни живым, ни мертвым, и не твоя в том вина, что люди Аоки оказались болванами, а сам он — суеверным петухом. Надо же, придумал — голой рукой отразить удар Окиты.

— Он… он колдовал, — тихо сказал Тэнкэн.

— И много наколдовал? Не будь суеверным, Тэнкэн. Ты еще станешь повелителем машин. Еще оседлаешь своего дракона. Верь в это, и не верь во всякие глупости.

И господин Кацура засмеялся так заразительно, что Асахина засмеялся вместе с ним.

— А чтобы волки Мибу не затравили тебя раньше, чем ты оседлаешь дракона — я спрячу тебя у Икумацу, — голос господина Кацуры снова стал серьезным. — Умойся как следует — и пойдем.

— Синсэнгуми ждали нас, — голос дайнагона Аоки был тих и ровен. Ни малейших признаков гнева. Что же тогда давило на плечи, что сгущалось в ночном воздухе, пронизанном косыми столбикам лунного света?

— Ваш ничтожный слуга… — Ато проглотил застрявший в горле ком, — был неосторожен…

— Ты полагаешь? — из-под юношеских ресниц вяло блеснули глаза тысячелетнего старца. — Ты желаешь принять наказание, Ато? Или это всего лишь формальная фраза, дань вежливости?

Ато снова сглотнул. Лгать господину дайнагону бесполезно, он знал это с пеленок.

Раздернув одежду на груди, Ато достал из-за пояса короткий клинок.

— Я должен выйти в сад, — сказал он. — Негоже пачкать кровью хорошие циновки.

— Сядь, — улыбнулся господин дайнагон. — Я знаю, что ты в любой момент готов умереть ради меня, и поверь — если мне понадобится твоя кровь, я не позволю тратить ее так бездарно. Твоей вины в случившемся нет, скорее всего — тебе не хватает разумения, но это объяснимо, ведь ты еще так молод…

— Господин! — Ато ткнулся головой в пол. Теперь он ощущал, как от повелителя нисходят на его несчастную измученную душу милосердие и ласка.

— Разумение приходит с опытом, — продолжал господин Аоки. — И знаниями. Ты хочешь о чем-то спросить? Спрашивай.

— Мальчик, — Ато понял голову. — Хитокири Тэнкэн. Я не умею читать в сердцах, но он был бы гораздо лучшей пищей, чем этот трус из Синсэнгуми. Почему вы велели мне отпустить его?

— Потому что это хитокири Тэнкэн, — господин дайнагон словно бы даже удивился вопросу. — Он полезен нашему делу, а в будущем сделается еще полезней. Ты ревнуешь, — губы дайнагона тронула улыбка. — Напрасно. Человеку нужны две руки. Вы талантливы оба, и я хотел бы видеть вас обоих у себя на службе. Но правая рука всегда важней, чем левая. Твой род служил мне из поколения в поколение. Твой прапрадед стал моим птенцом. Никогда человек со стороны не будет значить для меня больше, чем потомственный вассал. Приемыш — одно дело, сын — другое.

— Господин, когда… когда вы изволите посвятить меня в таинство?

— Не сейчас, Дзюнъитиро. Птенец сразу после посвящения беспомощен и слаб. Я не хочу потерять тебя так же легко, как этих пятерых сегодня ночью. Их я сотворил наспех, они были нужны мне только для этого дела. Тобой нужно будет заняться как следует. Потерпи. Нужно пережить это лето.

Ато вдохнул поглубже и набрался смелости задать третий вопрос:

— Господин, скажите, удалось ли нам задуманное?

— Не знаю, — не будь Ато вассалом господина дайнагона с детства, он не смог бы уловить в голосе повелителя оттенка беспокойства. — Боги бывают капризны, Инари — в особенности. Иногда разгневать их очень легко, иногда — трудно. Ближайшее время покажет, удалось нам разрушить защиту Столицы или нет. Однако не все зависит от богов и от нас. Предоставленной возможностью нужно суметь воспользоваться. То, что наших усилий не заметят и не оценят — неважно. Плохо, если созданные нами возможности будут просто упущены.

— А вы сами… вы не боитесь гнева богов?

— Я его… опасаюсь. И принимаю меры к тому, чтобы на меня он не пал. Но поверь мне, если страну откроют для варваров, гнева богов можно будет уже не бояться. Боги покинут нас навсегда.

— Почему, господин?

— У варваров есть свой Бог. Там, куда он приходит, другим богам места нет. Слыхал ли ты, например, о восстании в Симабара?

— Конечно, господин. — Ато улыбнулся. Это было самое большое восстание за два с половиной столетия сёгуната, и столица хранила своеобразную память о нем: весёлый квартал носил имя Симабара: дескать, там всегда шумно и людно, словно мятеж творится. А может, в насмешку над девушками из христианских семей, которых после мятежа продавали в веселые дома сотнями… — Но ведь восстание было подавлено…

— О, да. Оборванцы, из которых меньше трети было воинами, год с лишним держались против стотысячной армии. Армии больше той, что Токугава привел в Сэкигахара… — взгляд господина затуманился, и Ато ощутил внутренний трепет: господин говорил о событиях, которым сам был свидетелем. — И замок держался бы еще годы, когда бы не пушки других варваров… Такой позор. Войска Мацудайра праздновали победу, а им всем следовало бы вскрыть животы от стыда. И если Бог варваров так силен, что шайка оборванцев могла противостоять отборным войскам сёгуна — что же будет, когда они войдут в страну в полной силе и оружии? Что будет, Ато?