Эндрю Бальфур - Удар шпаги

Если бы старый сэр Эндрю увидел ее, он наверняка приказал бы свистать всех наверх, чтобы очистить палубу и привести в порядок помещение, одновременно изругав на чем свет стоит хозяина, неопрятного типа с хмурым лицом и трехдневной щетиной на подбородке.

Я подозвал его к себе, поскольку зал был пуст, и не без задней мысли спросил, много ли у него постояльцев. «Если он решит, что я собираюсь у него остановиться, — подумал я, — то он позволит мне подольше посидеть здесь, в углу…» Я очень устал, ослабел, и меня сильно клонило ко сну.

— Нет, сэр, — ответил трактирщик, — у нас нет никого, кроме одного французского драчуна и забияки; по правде сказать, он и разогнал всех моих постояльцев… Однако, — поспешно добавил он, видя, что выпустил кота из мешка, — вас-то он, конечно, не. испугает, сэр!

— Пусть только попробует! Но что такого он натворил?

— Да он готов завести склоку с призраком собственного отца, — пожал плечами трактирщик, — и постоянно хвастает своим умением обращаться со шпагой. И в самом деле: он уже ранил двух человек и отвадил всех моих постоянных клиентов!

— Так почему же вы не возьмете его за шиворот и не вышвырнете отсюда? — поинтересовался я.

— Я уже подумываю об этом, — ответил он, почесывая подбородок, — и, наверное, так и придется сделать… впрочем, вот и он сам. Легок на помине! — И с испуганным видом — что было лучшим ответом на мои вопросы, чем все его слова, — трактирщик поспешил убраться, а до меня донеслись тяжелые шаги человека, спускавшегося вниз по лестнице, каждая ступенька которой громко скрипела, словно возмущалась, выражая свою боль и негодование.

Спустя мгновение дверь в зал с грохотом распахнулась, и вошел мужчина. Это был плотный кряжистый здоровяк, крикливо одетый по последней моде, с огромной чашкой на эфесе длинной рапиры, волочившейся следом за ним по полу. Он носил высокие кавалерийские сапоги со шпорами и производил больше шума, чем отряд конных гвардейцев, проходя к массивному столу в центре зала и усаживаясь на дубовый табурет.

— Эй, aubergiste! 19 — закричал он. — Где тебя черти носят? Иди сюда, дурак! — И он с важным видом закрутил топорщащиеся концы своих длинных усов, которые вместе с клочком редких черных волос на подбородке составляли единственное украшение его лица, отвратительного как смертный грех, со щеками, свисавшими над тяжелой челюстью, точно у мастифа, и носившими на себе с полдюжины шрамов — следов от прежних драк и сражений.

Хозяин приблизился к нему, улыбаясь настолько приветливо, насколько допускала его внешность.

— Разве я не заказывал флягу вина и чего-нибудь перекусить к этому часу? — прорычал здоровяк, наклонясь над столом и уставив свой взор на несчастного владельца «Деревянной Руки».

— Н-нет, сэр, — промямлил последний. — Вы, очевидно, ошиблись…

— Хо-хо! Ошибся — вот как? Я, Жоффруа де Папильон, — ошибся? Не думаю, maitre aubergiste, нет, не думаю! — И с этими словами француз развернул бедного трактирщика и мощным пинком в зад отправил того через весь зал выполнять заказ, одновременно свалив табурет, который покатился в сторону входной двери.

Мне не было никакого дела до всего происходящего, но меня приводили в ярость манеры этого напыщенного хвастуна и то, как он хозяйничает здесь, в шотландской таверне; тем не менее я не выдал себя ни одним жестом, а он меня не заметил, потому что, как я уже сказал, я сидел в темном углу, а он вплотную занялся вином и блюдами с мясом и пирожными, принесенными ему услужливым трактирщиком. Пока я молча разглядывал скандального француза, мучительно вспоминая, где я мог видеть подобного ему типа, тень, упавшая от окна, заставила меня обернуться, и я увидел проходивших мимо таверны молодого человека и пожилую даму. Оба остановились у той же двери, куда я сам недавно вошел, и принялись беседовать между собой. Несмотря на надвинутый на голову капюшон дамы, я заметил под ним ее прекрасное, благородное лицо, обрамленное аккуратными прядками серебристых волос. Молодой человек кивнул, в чем-то соглашаясь со своей спутницей, и вошел в дверь один, оставив даму ожидать снаружи. Я с удовольствием наблюдал его грациозную уверенную походку, его стройную фигуру, его умение с достоинством держать себя — и вдруг он споткнулся об упавший табурет и свалился на стол с такой силой, что расплескал вино прямо на колени французу.

— Умоляю простить меня, — сказал молодой человек с любезной улыбкой, вновь обретя устойчивость. — Всему виною этот табурет, — и он поднял его с пола. — Хозяин, новую флягу вина для этого джентльмена!

— Всему виной табурет, вот как? — с проклятием ощерился француз. — Всему виной твои неуклюжие ноги, бездельник! Diable! Не хватало еще, чтобы я позволил какому-то безусому шотландскому молокососу портить мой костюм!

Юноша вспыхнул и покраснел до корней волос.

— Зачем же так грубо? — сказал он. — Я попросил у вас извинения, и возместил пролитое вино, и, если вы настаиваете, могу купить вам новые штаны!

В ответ на его слова француз отшвырнул свой стул и с перекошенным от злости лицом медленно поднялся во весь рост из-за стола.

— Сказать такое мне, щенок? — прорычал он. — Мне, Гаю де Папильону, который может дважды купить тебя со всеми потрохами? Diable! Ответ на это может быть только один! — и он, перегнувшись, отвесил парню звонкую оплеуху.

Юноша оторопело уставился на него.

— Ну что? — сказал грубиян. — Съел? Да ты, я вижу, трус с куриной душонкой! Ха-ха! Тебе следует дать пинка под зад, чем я только что наградил твоего храброго приятеля, aubergiste!

— Я не трус, — возразил юноша, медленно извлекая шпагу из бархатных ножен, — но со мною мать, и я…

— Мать! — издевательски протянул француз. — Что ж, я полагаю, у большинства людей есть мать, хоть я и знавал кое-кого, кто не мог похвастать наличием отца! — Он насмешливо осклабился: — Ты случайно не из их числа?

— Боже мой! — ахнул юноша, побледнев от негодования. — Ты мне заплатишь за это, грязная скотина!

До сих пор я с любопытством молча наблюдал за развитием ссоры, но, когда увидел, что негодяй собирается хладнокровно убить несчастного мальчика, я поднялся и, покинув свой угол, вышел им навстречу.

Француз обернулся и увидел меня.

— Э, да что это? — воскликнул он. — Краб, настоящий краб, клянусь моими подвязками!

— Если я и краб, — спокойно ответил я ему, — то из тех, что умеют кусаться. Однако, сэр, — продолжал я, обращаясь к юноше, — вам не следует драться с этим человеком: он известный дуэлянт и он убьет вас.

— Мне все равно, — горячо возразил мальчик. — Он оскорбил меня и мою овдовевшую мать. Я буду драться с ним, даже если мне и придется погибнуть!