Джек Данн - Тайная история Леонардо да Винчи

— Ты в моем шатре, Леонардо, — ответил Уссун Кассано. — После того как ты так храбро защищал меня и спас мне жизнь единожды, а может, дважды и трижды — кто бы мог счесть? — после этого тебя…

— Что? — спросил Леонардо, уже полностью придя в себя.

Он попробовал опереться на локоть, но это оказалось слишком болезненно, и ему снова пришлось лечь. Его лицо, руки, грудь были изранены и покрыты кровоподтеками, не лучше выглядело и правое колено. Снаружи доносился шум: люди кричали, вопили, визжали, даже пели, и все это звучало нестерпимо близко, казалось, над самым ухом. Впрочем, вода ведь всегда усиливает звук, как изогнутое зеркало — свет.

Крики стали ближе; голоса на разные лады звали Уссуна Кассано, выпевая его имя.

— Тебя сбросили с коня, — сказал Уссун Кассано, словно не слыша этих голосов. — Никогда прежде я не видел, чтобы христианин так дрался. Дерешься ты, как истый перс, вот только ездить верхом не умеешь.

Пристыженный, Леонардо отвел глаза, а Уссун Кассано направился к выходу.

— Так ты не дождешься калифа? — спросил Хилал.

— Можно подумать, что это ты — калиф, — ответил Уссун Кассано, впрочем, добродушно.

— Это всего лишь вопрос, великий царь, — мягко сказал Хилал.

— Прислушайся к ним, эмир. Смог бы ты выйти из шатра и сказать моим людям, что мы не станем преследовать врага? Как ты думаешь, долго ли я проживу после такого?

— Ты — повелитель, — сказал Хилал.

— Через несколько часов, через день — да, может быть. Но не сейчас.

— Ты же просто отдаешь их в руки Мехмеда, — сказал Хилал.

— Возможно, когда с нами будет покончено, Мехмеду некого будет забирать в свои руки.

— А сколько солдат осталось у Мехмеда?

Уссун Кассано едва сдержал вздох и на мгновение стал уязвимым.

— Смог бы ты сосчитать капли в океане? Я надеюсь скоро увидеть тебя и твоего повелителя. Мы будем ждать вас в горах. И тогда мы вместе освободим родственницу калифа. — Он поглядел на Леонардо. — И твоего друга, быть может, тоже.

— Он там? — В голосе Леонардо прозвучало нескрываемое отчаяние. — У тебя есть сведения о нем?

— Немного, — сказал Уссун Кассано. — Разве можно верить турку, если он дает показания под пыткой?

Царь вышел из шатра, и толпа снаружи взорвалась приветственными воплями. Леонардо хотел встать, пойти за ним — и…

Когда он снова пришел в себя, рука еще ныла, но в голове прояснилось. Головная боль исчезла, он ощущал разве что легкое головокружение. Было тихо, шатер пронизало мерцающее алое свечение. Леонардо расслышал знакомый скрежет: солдаты ворочали колесо, приводившее в действие пестики пороховой мельницы. Делали порох.

— Что это за зарево? — спросил он Гутне, сидевшую рядом с ним.

— Сжигают мертвых.

— Скорее уж можно подумать, что подожгли лагерь.

— Да, очень похоже, — согласилась она.

В свете, падавшем из открытого входа в шатер, Леонардо различал ее лицо. Теперь она не казалась ему жалкой подделкой Джиневры — скорее ее сестрой, нет, кузиной, сохранившей фамильные черты, но в более грубом, вульгарном облике. Он ощутил желание, пульсирующий жар в чреслах… и все же что-то было не так, неправильно.

— Я чую вонь, — сказал он, как бы размышляя вслух. — И порох… Не опасно ли смешивать ингредиенты для пороха, когда…

— Не думаю, что эмир позволил бы делать что-то, в чем нет нужды, — сказала Гутне.

— Так ты знаешь его?

— Он уважаемый человек…

— Хотя и евнух.

— Да, — сказала Гутне.

Она сидела, опустив глаза, словно боялась взглянуть на Леонардо.

— Почему? — спросил Леонардо. — Из-за того, что он близок к калифу?

— Я знаю, калиф всем говорит, что Хилал его отец. Наверное, потому… потому, что он в чести у калифа. Но уважения не добьешься приказом. Его даруют свободной волей. Тебя, маэстро, уважают.

— Кто?

— Царь Персии, — сказала Гутне. — Он оставил тебе свой шатер.

— В утешение за мой позор.

— Не думаю, — сказала Гутне, и Леонардо притянул ее к себе.

И все же он колебался, хотя она с готовностью приникла к нему; он отстранил ее, затем прижал к себе с такой силой, что она едва могла дышать. В этот миг он не видел перед собой ни Джиневры, ни Симонетты, ни даже Гутне. Он ощущал лишь жар тупого ненасытного желания и понимал, что это желание воспламенилось в нем оттого, что сегодня он убивал и ранил людей. С ним поступали жестоко, и он сам был жесток, как человек, который понимает, что потом пожалеет о своих поступках, но остановиться уже не в силах. Если бы Гутне сопротивлялась, он взял бы ее силой, обошелся бы с ней, как с теми людьми, которых он убивал рефлекторно, механически, словно работая рычагом или воротом; и она закрыла глаза, когда его пальцы пробрались сквозь курчавые завитки волос на ее лоне и указательный палец вошел внутрь, проверяя ее… и убеждаясь, что желание не увлажнило ее. Она знала… знала… Леонардо ощутил гнев, словно она и в самом деле пыталась отбиваться от него. Желание в нем превратилось в жар, растекшийся по ногам, по животу, пенис онемел и безвольно обмяк, едва он попытался войти в нее. Однако желание не исчезло; он чувствовал себя оленем во время гона; похоть пожирала его, но, сколько Гутне ни пыталась помочь ему, его плоть оставалась мертвой, безразличной, далекой, как тот огонь, что горел у реки, на поле битвы.

Он оттолкнул Гутне, на сей раз мягче, приходя в себя, и поднялся. Одевался механически, не думая. Гутне принялась опять ласкать его, но он велел ей спать, заверил, что вернется, что не покинет ее, и, уже успокоенный, вышел из шатра и двинулся за пределы широкого оборонительного кольца из близко поставленных пушек, мортир и возов — к кострам, пеплу и обугливающейся плоти.

Глава 28

ГОЛОВЫ

Пришел я в город Калиндра, неподалеку от наших границ. Город сей расположен у подножия той части гор Тавр, что отделена от Евфрата, и из него видны на западе пики великой горы Тавр. Пики эти такой высоты, что как будто касаются неба, и во всем мире нет части земли выше, нежели их вершина.

Ныне конец мне пришел, о дитя! Как могу я жить, если умер однажды, погибель твою переживши?

Они нашли Уссуна Кассано в одиночестве, в городе трупов и отрубленных голов, насаженных на пики. Они нашли его в небольшой мечети. От его армии осталась едва ли десятая часть. Запах разлагающейся плоти был вездесущ; даже костры, горевшие на месте базарной площади, не в силах были поглотить горькой тошнотворной вони. Шлюхи и солдаты, персиянки, сражавшиеся бок о бок с мужчинами, дети и горожане — все обратились в дым. Город был предан огню, однако невозможно было определить, кто здесь жег, закалывал, рубил, насиловал и грабил — персы или турки.