Александр Дюма - Сорок пять

– Ну что ж! Это – лишний повод засвидетельствовать им наше почтение, – пьяным голосом заявил Пердикка де Пенкорнэ, подымавшийся по лестнице вслед за Сент-Малином и споткнувшийся о последнюю ступеньку.

– Кто же эти друзья? Нужно на них поглядеть! – вскричал Сент-Малин.

– Да, нужно! Нужно! – подхватил Эсташ де Мираду.

Добрая хозяйка, все еще надеявшаяся предупредить столкновение, которое могло прославить «Гордый рыцарь», но нанесло бы величайший ущерб «Розовому кусту любви», пробралась сквозь тесно сомкнутые ряды гасконцев и шепнула на ухо буяну имя «Эрнотон».

– Эрнотон! – зычно повторил Сент-Малин, на которого это разоблачение подействовало, как масло, вылитое вместо воды на огонь. – Эрнотон! Эрнотон! Быть не может!

– А почему? – спросила г-жа Фурнишон.

– Да – почему? – повторило несколько голосов.

– Черт возьми! Да потому, – пояснил Сент-Малин, – что Эрнотон образец целомудрия, пример воздержания, вместилище всех добродетелей. Нет, нет, госпожа Фурнишон, вы ошибаетесь, – заперся там не господин де Карменж.

С этими словами он подошел ко второй двери, чтобы разделаться с ней так, как разделался с первой, но вдруг она распахнулась, и на пороге появился Эрнотон; он стоял неподвижно, выпрямясь во весь рост, и по его лицу было видно, что долготерпение вряд ли входит в число тех многочисленных добродетелей, которые, по словам Сент-Малина, его украшали.

– По какому праву, – спросил он, – господин де Сент-Малин взломал первую дверь и, учинив это, намерен еще взломать вторую?

– О, да ведь это и впрямь Эрнотон! – воскликнул Сент-Малин. – Узнаю его голос, а что касается его особы, здесь, черт меня побери, слишком темно, чтобы я мог сказать, какого она цвета.

– Вы не отвечаете на мой вопрос, сударь, – твердо сказал Эрнотон.

Сент-Малин расхохотался; это несколько успокоило тех его товарищей, которые, услыхав звучавший угрозой голос Эрнотона, сочли благоразумным на всякий случай спуститься на две ступеньки.

– Я с вами говорю, господин де Сент-Малин, вы меня слышите? – воскликнул Эрнотон.

– Да, сударь, отлично слышу, – ответил тот.

– Что же вы намерены мне сказать?

– Я намерен вам сказать, дорогой мой собрат, что мы хотели убедиться, вы ли находитесь в этой обители любви?

– Так вот, теперь, сударь, когда вы убедились, что это я, раз я говорю с вами и в случае необходимости могу с вами сразиться, – оставьте меня в покое!

– Черти полосатые! – воскликнул Сент-Малин. – Вы ведь не стали отшельником и вы здесь не один – так я полагаю?

– Что до этого, сударь, дозвольте мне оставить вас при ваших сомнениях, если таковые у вас имеются.

– Полноте! – продолжал де Сент-Малин, пытаясь проникнуть в башенку. – Неужели вы действительно пребываете здесь в одиночестве? А! Вы сидите без света – браво!

– Вот что, господа, – надменно заявил Эрнотон, – я допускаю, что вы пьяны, и извиняю вас. Но есть предел даже тому терпению, которое надлежит проявлять к людям, утратившим здравый смысл; запас шуток исчерпан – не правда ли? Итак, будьте любезны удалиться.

К несчастью, Сент-Малин как раз находился в том состоянии, когда злобная зависть подавляла в нем все другие чувства.

– Ого-го! – вскричал он. – Удалиться? Уж очень решительно вы это заявляете, господин Эрнотон!

– Я вам говорю это так, чтобы вы совершенно ясно поняли, чего я от вас хочу, господин де Сент-Малин, – а если нужно, повторю еще раз: удалитесь, господа, я вас прошу.

– Ого-го! Не раньше, чем вы удостоите нас чести приветствовать особу, ради которой вы отказались от нашего общества.

Видя, что Сент-Малин решил поставить на своем, его товарищи, уже готовые было отступить, снова окружили его.

– Господин де Монкрабо, – властно сказал Сент-Малин, – сходите вниз и принесите свечу.

– Господин де Монкрабо, – крикнул Эрнотон, – если вы это сделаете, помните, что вы нанесете оскорбление лично мне.

Угрожающий тон, которым это было сказано, заставил Монкрабо поколебаться.

– Ладно! – ответил за него Сент-Малин. – Все мы связаны нашей присягой, и господин де Карменж так свято соблюдает дисциплину, что не захочет ее нарушить: мы не вправе обнажать шпаги друг против друга; итак, посветите нам, Монкрабо!

Монкрабо сошел вниз и минут через пять вернулся со свечой, которую хотел было передать Сент-Малину.

– Нет-нет, – воскликнул тот, – подержите ее: мне, возможно, понадобятся обе руки.

И Сент-Малин сделал шаг вперед, намереваясь войти в башенку.

– Всех вас, сколько вас тут есть, – сказал Эрнотон, – я призываю в свидетели того, что меня недостойнейшим образом оскорбляют и без какого-либо основания применяют ко мне насилие, а посему (тут Эрнотон в мгновение ока обнажил шпагу) – а посему я всажу этот клинок в грудь первому, кто сделает шаг вперед.

Взбешенный Сент-Малин тоже решил взяться за шпагу, но не успел и наполовину вытащить ее из ножен, как у самой его груди сверкнуло острие шпаги Эрнотона.

Сент-Малин как раз шагнул вперед; поэтому Эрнотону даже не пришлось сделать выпад или вытянуть руку – его противник и без того ощутил прикосновение холодной стали и, словно раненый бык, отпрянул, не помня себя от ярости.

Тотчас Эрнотон шагнул вперед так же стремительно, как отпрянул его противник, и его грозная шпага снова уперлась в грудь Сент-Малина.

Сент-Малин побледнел: стоило только Эрнотону слегка нажать клинок – и он был бы пригвожден к стене.

– Вы, сударь, заслуживаете тысячу смертей за вашу дерзость, – сказал Эрнотон. – Но меня связывает та присяга, о которой вы только что упомянули, – и я вас не раню. Дайте мне дорогу. – Он отступил на шаг, чтобы удостовериться, выполнят ли его приказ, и сказал, сопровождая свои слова величественным жестом, который сделал бы честь любому королю:

– Расступитесь, господа! Идемте, сударыня! Я отвечаю за все!

Тогда на пороге башенки показалась женщина, голова которой была окутана капюшоном, а лицо покрыто густой вуалью; вся дрожа, она взяла Эрнотона под руку.

Молодой человек вложил шпагу в ножны и, видимо, уверенный, что ему уже нечего опасаться, гордо прошел по прихожей, где теснились его товарищи, встревоженные и в то же время любопытствующие.

Сент-Малин, которому острие шпаги слегка поцарапало грудь, отступил до самой площадки лестницы; он задыхался, так его распалило заслуженное оскорбление, только что нанесенное ему в присутствии товарищей и незнакомой дамы.

Он понял, что все – и пересмешники, и серьезные люди – объединятся против него, если спор между ним и Эрнотоном останется неразрешенным; уверенность в этом толкнула его на отчаянный шаг.