Александр Ильченко - Козацкому роду нет переводу, или Мамай и Огонь-Молодица

— Все потом сожрал пожар.

— Не сожрал, — передернул узкими плечами Иваненко. — Свои богатства доминиканские монахи хоронили под монастырем, в земле. Вот я и велел искателю кладов…

— Ну-ну! — усмехнулся епископ. — Так не сбежит?

— Я же сам его замуровал! — И алхимик посмотрел на свои — в шрамах и ожогах — руки. — Еды у пана хватит на неделю.

— Так двинулись! — опять сказал Козак Мамай.

Когда они все трое выходили из душной кельи на вольный воздух, сова на шкафу крикнула и взмахнула крыльями.

— Молчи, Кума, молчи! — сказал Иваненко. — Не твое это, сова, дело.

Вернувшись, он снял важную птицу со шкафа, вынес Куму во двор и бережно посадил под калиновый куст, а храбрый Песик Ложка даже шарахнулся от той сердитой птицы.

— Кто знает, когда вернусь, — бормотал алхимик. — А ты погуляй-ка на воле.

И пояснил архиерею:

— Чтоб не подохла моя Кума, чего доброго, с голоду.

— Сова еще подохнет ли, — молвил епископ. — А я уже гибну…

— И я, — сказал Мамай, шевельнув поднятой бровью. — От самой же зореньки…

— И я тоже… — поддержал голодных алхимик, мигом пьянея от свежего воздуха.

Втроем спешили они вниз.

— После такого шального дня, — не унимался Мамай, — вола, кажется, свалил бы, зажарил… да и съел бы один!

Песик Ложка на те Козаковы слова согласно брехнул, облизнулся, а преподобный владыка сказал:

— Вола не вола, а баранчика можно бы.

— Козак без еды — дерьмо! — убежденно молвил Мамай.

— Оно и верно… — робко поддержал алхимик.

— А чего бы ты поел, Иваненко? — спросил Козак.

— Наш деверёк, что ни дай, — уберет…

— Хоть шерсти да льна, абы кишка полна? — добавил Мамай.

— Э-э, не скажите! — возразил Мельхиседек.

— Ты, вишь, владыко, разъелся на архиерейских харчах. А добрый козак не брезгает…

— Что попало, то и трескает? — И владыка вздохнул. — Разъелся, говоришь? Знал бы ты, как я соскучился по простой козацкой еде… по кулешу, саламате, по лемишке, по мудрому запорожскому борщу. Ого! Вот это еда так еда!

— Надо сварить.

— Я уже забыл, как его варят, тот мудрый борщ!

— А мы сейчас его и сварим.

— Эге?

— Эге!

Они подались к архиерейскому двору, а проходя мимо халупы коваля Иванища, Козак Мамай крикнул:

— Коваль! Дело есть!

Из кузни выглянула, окруженная детьми, Москалева милая женушка, Анна:

— Нету коваля, Козаче. С паном сотником ушли куда-то.

— С каким это паном сотником?

— С Михайликом нашим.

— Как вернутся, — сказал Мельхиседек, — передай им, моя зоренька, чтоб поспешали ко мне. Дело важное.

— Вот так сразу?

— Война ведь!

— Они еще ничего и не ели.

— Накормим. Пускай приходят есть мудрый борщ.

— Упаси господь! — ужаснулась Анна. — Это ж яство живому человеку и не проглотить.

— Ничего, — засмеялся епископ, словно бы помолодев от одного предвкушения козацкого борща, и все трое заспешили дальше, а на Соборном майдане, повстречав коваля Иванища и сотника Михайлика с мамой, позвали их с собою, ввалились в дом архиерея, да и принялись куховарить, и пусть уважаемый читатель меня простит, ежели то кушанье, которое я в первый и в последний раз отведал когда-то все в том же Екатеринославе, у Дмитрия Ивановича Яворницкого, где-то на берегу Днепра, и которое взялись сейчас варить Мамай с владыкою, — да простит мне читатель, если кушанье это несколько напомнит «здоровый борщ», что в своей повести «Чайковский» некогда столь красочно описал славный украинский баснописец и беллетрист Евген Гребенка.

А куховарили они, беседуя про самонужнейшие дела обороны, куховарили-таки славно.

Михайлик дрова рубил.

Матинка печь топила да лук чистила — здоровенную кучу лука.

Иваненко потрошил баранчика.

Владыка бегал сюда и туда, выполняя Мамаевы приказания, оттого что Ярины Подолянки дома не случилось, а челядь, как водится в доме, где нет пожилой да сердитой хозяйки, разбежалась кто куда, и, верно, до самой ночи.

Козак заправлял всем, словно у себя дома — хотя дома у него никогда и не бывало.

— Давай котелок! — покрикивал он на владыку.

И преподобный, едва разыскав, притащил из клети преогромный котел и стал его скрести да мыть.

— Мясца сюда, Иваненко!

И пан алхимик приволок к печи только что освежеванного барана, уже разрубленного и обмытого, изрядного барана, того самого, что нынче утром вытащили из мешка, который висел под окном у панны Ярины.

— Несите сюда уксусу! — положив всю баранину в котел и немного ее в воде проваривши, распорядился Козак Мамай.

И отец Мельхиседек принес крепкого уксусу доброе деревянное ведро.

— Мало! — сказал Мамай.

И владыка принес еще ведерко, а Мамай вылил и его в котел.

— А еще воды? — спросила Явдоха.

— Воды больше не надо.

— Без воды? — изумилась матуся.

— Перцу мне, перцу! — кричал Мамай, и сережка его поблескивала от огня.

— Сколько ж тебе перцу? — спрашивал хозяин.

— Горстей пять.

— Сдурел! — ахнула Явдоха.

— Да чтоб горький! — требовал Козак.

— Вот красный, стручковый, — подавал епископ. — Капсикум аннуум…

— Тертый?

— А как же!

— Сыпь сюда.

Отец Мельхиседек высыпал жгучую тертуху в кипящий котел, и тонко смолотый красный перец, с паром подымаясь в воздух, шибанул в нос, и все вокруг расчихались, а наипаче Песик Ложка, что суетился там чуть не проворнее всех.

— Еще перца! — взывал Мамай.

— Вот черный, пипер нигрум.

— Тертый?

— Тертый.

— Давай-ка! Сыпь, сыпь, сыпь!

— Вот перец белый…

— Вали сюда! А где ж кайенский?

— Кайенского, кажется, в доме нету.

— Жаль!.. Теперь — лука, матинка!

— Вот он лук.

— Только всего? Мало! Мало! — Потом орал: — Эй, соли мне, соли, ваше преосвященство!

И преподобный пан епископ нес ему соль.

Он даже запыхался от беготни.

Скинув рясу, остался в новой козацкой сорочке, славного шитья, над коей немало потрудилась на досуге племянница его, Подолянка.

Пылали березовые дрова в устье варистой печи, и вся горница аж гудела…

Однако суета помаленьку утихала.

Подкинув горстку сухой горчицы в котел, покрошив еще с десяток луковиц, плотно прикрыв посудину, присели они у печи на лавке — да и стали ждать, принюхиваясь, смакуя заранее добрую козацкую снедь.

— Знатный будет борщ, — помолчав, сказал владыка. Даже вздохнул, оттого что припомнилось ему славное и отчаянное житье, мудрый на Сечи борщ. — Добрый будет! — повторил он, потягивая носом.