Кейт Мосс - Святилище

— Мне надо узнать насчет машины.

Джулиан схватился за стенку, чтобы устоять на ногах. Во рту у него пересохло, язык показался кислым и противным, как сушеная рыба. Надо бы выпить, чтоб заглушить этот вкус. Он озирался по сторонам, в голове у него помутилось. На земле, наполовину скрытая живой изгородью, лежала палка. Он подобрал ее. Она все говорила что-то, все лгала. Почему она не замолчит?

Джулиан поднял палку и с силой опустил ей на голову.

Шелаг О'Доннел вскрикнула, и он ударил снова, чтобы она перестала шуметь. Она упала боком на камни. И стало тихо.

Джулиан выронил свое оружие. Минуту стоял неподвижно, потом, перепуганный, не веря тому, что натворил, пинком забросил палку в кусты изгороди и бросился бежать.

Часть XI

ЧАСОВНЯ

Ноябрь 1891 — октябрь 1897

Глава 88

Домейн-де-ла-Кад

Воскресенье, 1 ноября 1891

Анатоля похоронили на земле Домейн-де-ла-Кад. Место выбрали на маленьком мысу, возвышающемся над долиной, на дальней стороне озера, в зеленой тени близ полукруглой скамьи, где любила сидеть Изольда.

Аббат Соньер отслужил скромную службу. Леони, опиравшаяся на руку Одрика Бальярда, мэтр Фромиляж и мадам Боске — больше никто не пришел на скорбную церемонию.

Изольда оставалась в своей спальне под постоянным присмотром и даже не знала о похоронах. Запертая в своем безмолвном нереальном мире, она не замечала, быстро или медленно проходит время и движется ли оно еще или застыло на грани единой минуты. Ее жизнь сомкнулась внутри ее больной головы. Она различала свет и тьму, чувствовала порой сжигающую ее лихорадку, и еще она чувствовала, что застряла в щели между двумя мирами, разделенными непроницаемым занавесом.

Те же люди почтили на следующий день доктора Габиньо на кладбище приходской церкви в Ренн-ле-Бен, но на сей раз у могилы собрались и горожане, любившие и уважавшие молодого врача.

Доктор Куррен произнес речь, восхваляя неутомимое усердие Габиньо, его увлеченность и чувство долга.

После похорон Леони, притихшая от горя и ответственности, вдруг обрушившейся на ее юные плечи, вернулась в Домейн-де-ла-Кад и с тех пор редко покидала имение. Дом зажил безрадостной однообразной жизнью, день тянулся за днем.

В голом буковом лесу рано выпал снег, окутав белым лужайку и парк. Озеро замерзло и лежало ледяным зеркалом под низкими тучами.

Молодой медик, заменивший Габиньо на месте ассистента доктора Куррена, ежедневно приезжал из города, наблюдая за ходом лечения Изольды.

— Сегодня у мадам Верньер сильное сердцебиение, — серьезно сказал он, собирая свои инструменты в черную кожаную сумку и снимая с шеи стетоскоп. — Тяжесть утраты, напряжение, вызванное ее состоянием… Чем дольше затянется такое состояние, тем меньше у меня надежды на ее полное выздоровление.

В декабре погода стала еще мрачнее. Порывистый ветер задувал с севера, неся шквалы града, бившего по крыше и в окна дома.

Долину Од терзали морозы. Оставшиеся без крова были счастливы, если их принимали к себе в дом соседи. Волы в полях голодали и болели, их копыта вязли в ледяной грязи. Реки застыли. По проселкам невозможно стало проехать. Еды не хватало и скотине, и людям. Дребезжащий колокольчик ризничего разносился по полям, когда Святые Дары несли в дом нового умирающего грешника по заснеженным скользким тропинкам. Казалось, все живущие один за другим уходят из жизни. Ни света, ни тепла, словно задули свечу.

В приходской церкви Ренн-ле-Бен кюре Буде служил обедни за умерших, и уныло звонил колокол. В Кустоссе кюре Гелис открыл двери перед бездомными, предложив им убежище в своем холодном доме при церкви. В Ренн-ле-Шато аббат Соньер прочел проповедь о зле, рыскающем по округе, и призвал своих прихожан искать спасения в объятиях истинной церкви.

В Домейн-де-ла-Кад слуги, хотя и были потрясены случившимся и своим участием в этом деле, держались твердо. Болезнь Изольды затянулась, и они признали в Леони хозяйку дома. Но Мариета с тревогой смотрела, как Леони, потерявшая от горя аппетит и покой, с каждым днем худеет и бледнеет. Ее зеленые глаза уже не блестели как прежде, но силы духа она не утратила. Она не забыла обещания, данного Анатолю: позаботиться о его жене и ребенке.

Виктор Констант был обвинен в убийстве Маргариты Верньер в Париже, в убийстве Анатоля Верньер в Ренн-ле-Бен и в покушении на убийство Изольды Верньер, в первом замужестве Ласкомб. Кроме того ему грозило наказание за нападение на проститутку в Каркассоне. Предполагалось — и было принято как доказанное без дополнительного расследования, — что доктор Габиньо, Шарль Денарно и третий участник этого прискорбного дела были убиты по приказу Константа, хотя и не его палец спустил курок.

Горожане неодобрительно встретили известие о тайном браке Анатоля и Изольды. Их скорее раздражала поспешность, с которой все было проделано, нежели то обстоятельство, что он был племянником ее покойного мужа. Но, казалось, со временем они смирятся с новшествами в Домейн-де-ла-Кад.

Поленница у стены кухни таяла на глазах. Изольда не приходила в сознание, хотя ребенок в ней рос благополучно. Днем и ночью в ее спальне на первом этаже трещали в добром огне камина поленья. Часы солнечного света были так коротки, что не успевали согреть землю до наступления новой темной ночи.

Порабощенная скорбью, Изольда словно застыла на перекрестке между двумя мирами: тем, что она на время покинула, и другим, пока неведомым. Голоса не оставляли ее, нашептывая, что, сделав еще шаг, она обретет тех, кого любила на залитых солнцем лугах. Там будет Анатоль, омытый теплым радостным светом. Бояться нечего. В минуты, представлявшиеся ей благодатью, она жаждала умереть. Быть снова с ним. Но дух ребенка, стремившегося родиться на свет, был сильнее.

В тусклый тихий день, ничем не отличавшийся от многих таких же до и после него, Изольда начала ощущать свое хрупкое тело. Сначала чувствительность вернулась к пальцам. Ощущение было столь неуловимым, что его легко было перепутать с чем-то другим. С автоматическим, а не сознательным откликом. Словно мурашки собрались в кончиках пальцев и под длинными овальными ногтями. Потом дернулась под одеялом бледная ступня. Потом закололо кожу в основании шеи.

Она шевельнула рукой, и рука ее послушалась.

Изольда услышала звук. Не вечно преследовавший ее неумолчный шепот, а обычный домашний звук: ножки кресла проскребли по полу. Впервые за месяцы этот звук не был искажен, преувеличен или подавлен временем и светом, а непосредственно проник в сознание.