Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 1

На этот раз он провел своего спутника прямо в комнату, которую Тереза накануне окрестила кабинетом.

Бабочки под стеклом, растения и минералы в рамках из черного дерева, ореховый книжный шкаф с книгами, длинный и узкий стол, накрытый вытертой черно-зеленой шерстяной скатеркой, с аккуратно разложенными на нем рукописями, четыре темных полукресла вишневого дерева с плетеными сиденьями из черного конского волоса — таково было убранство кабинета; все здесь сверкало и блестело, все было опрятно и чисто, однако не радовало взгляд и сердце — настолько тусклым и слабым казался свет, едва пробивавшийся сквозь занавески, настолько далеким от роскоши и даже от достатка выглядел черный камин с остывшей золой.

И только небольшой клавесин розового дерева на прямых ножках да плохонькие часы на каминной полке с надписью «Дольт, Арсенал» напоминали — один дрожанием струн от проезжавших по улице экипажей, вторые — качанием серебристого маятника, — что в этой, можно сказать, гробнице есть нечто живое.

С почтением Жильбер вошел в описанный нами кабинет; его обстановка показалась ему роскошной, поскольку почти такая же обстановка была в Таверне; особенно сильное впечатление на него произвел вощеный паркет.

— Садитесь, — предложил Жак, указывая на маленький столик, стоявший в оконной нише. — Сейчас я расскажу, в чем будет заключаться ваша работа.

Жильбер поспешно уселся.

— Вы знаете, что это? — осведомился старик, показывая молодому человеку лист бумаги с равномерно расположенными на нем линейками.

— Разумеется. Это нотная бумага, — ответил Жильбер.

— Прекрасно! Так вот, исписав соответствующим образом этот лист, иными словами, перенеся на него столько нот, сколько вмещается, я заработаю десять су; я сам себе назначил эту цену. Как, по-вашему, вы сможете переписывать ноты?

— Думаю, смогу, сударь.

— А у вас не рябит в глазах от этого скопища черных точек, насаженных на многочисленные линейки?

— Разумеется, рябит, сударь. С первого взгляда разобраться трудновато, однако, присмотревшись, я сумею отличить одну ноту от другой. Вот это, к примеру, фа.

— Где?

— Вот, на верхней линейке.

— А эта, между двумя нижними?

— Тоже фа.

— А выше, на второй линейке?

— Соль.

— Так вы умеете читать ноты?

— Скорее знаю их названия, но как они звучат, определить не могу.

— А знаете, почему одни изображены в виде незачерненных кружков, другие в виде черных, почему у некоторых один хвостик, у других — два или три?

— Да, все это я знаю.

— А этот значок?

— Четвертная пауза.

— А этот?

— Диез.

— А вон тот?

— Бемоль.

— Недурно. Но как же так? — удивился Жак, и в его глазах опять появилась обычная недоверчивость. — Вы утверждаете, будто ничего не знаете, однако беседуете со мной о нотах столь же уверенно, как вчера говорили о ботанике и совсем недавно начали было говорить о любви.

— Ах, сударь, не смейтесь надо мной, — покраснев, взмолился Жильбер.

— Я не смеюсь, дитя мое, напротив, вы меня поражаете. Музыка — это искусство, которым овладевают лишь после долгих занятий, а вы утверждаете, что не получили никакого образования, ничему не учились.

— Так оно и есть, сударь.

— Но вы же не сами выдумали, что нота на последней линейке — это фа.

— Сударь, — опустив голову, тихо ответил Жильбер, — в доме, где я жил, была… была молодая особа, которая играла на клавесине.

— Та, что интересовалась ботаникой? — полюбопытствовал Жак.

— Она самая, сударь, и играла она очень хорошо.

— В самом деле?

— Да. А я обожаю музыку.

— Но это вовсе не причина выучиться нотам.

— Сударь, у Руссо сказано, что человека нельзя назвать цельным, если он ограничивается следствиями, не интересуясь причиной.

— Да, но у него же сказано, — возразил Жак, — что, доискиваясь до причин, человек совершенствуется, но утрачивает радость, непосредственность и врожденные влечения.

— Что за беда, если, учась, он обретает наслаждение, равное тому, какое он может утратить, — ответил Жильбер.

Жак снова удивился:

— Вот как? Оказывается, вы не только ботаник и музыкант, но еще и логик.

— Увы, сударь, к сожалению, я не ботаник, не музыкант, не логик, я лишь умею отличить одну ноту от другой, один значок от другого — вот и все.

— А петь по нотам умеете?

— Я? Совершенно не умею.

— Ладно, это неважно. Попробуйте-ка лучше переписывать. Вот нотная бумага, только расходуйте ее бережливо, она стоит дорого. А лучше возьмите чистый лист, разлинуйте и упражняетесь.

— Хорошо, сударь, я сделаю, как вы велите. Но позвольте заметить, что я не хочу всю жизнь заниматься перепиской, потому что лучше стать просто писцом, чем писать ноты, ничего в них не понимая.

— Молодой человек, молодой человек, вы говорите, не подумав. Имейте это в виду.

— Не подумав?

— Да. Может ли писец делать свою работу ночью и зарабатывать тем самым на жизнь?

— Разумеется, нет.

— Так вот, послушайте, что я вам скажу: способный человек может, работая ночью, за два-три часа переписать пять или даже шесть листов, потому что благодаря упражнениям приобретает навык писать жирно и четко, а также лучше запоминает и не смотрит так часто в оригинал. Шесть страниц стоят три франка, на это можно жить; тут вы спорить не станете, так как сами говорили, что вам довольно шести су. Итак, ценою двух часов ночной работы вы сможете слушать курс в школе хирургии, или медицины, или ботаники.

— Ах, сударь! — вскричал Жильбер. — Я понял вас и благодарю от всей души!

С этими словами он набросился на лист бумаги, который дал ему старик.

46. КЕМ ОКАЗАЛСЯ Г-Н ЖАК

Жильбер с жаром принялся за работу, и лист его стал покрываться четко выписанными значками; старик, понаблюдав за ним какое-то время, уселся за стол и занялся правкой печатных листов, похожих на те, из которых были сделаны висевшие на чердаке мешки для бобов.

Так прошло три часа; пробило девять, когда в кабинет влетела Тереза.

Жак поднял голову.

— Скорее ступайте в гостиную, — распорядилась она. — К нам едет принц. Господи, когда кончатся эти наезды знати? Дай Бог, чтобы ему не пришло в голову, как однажды герцогу Шартрскому, позавтракать у нас!

— А что за принц? — негромко спросил Жак.

— Его высочество принц де Конти.

Услышав это имя, Жильбер изобразил на нотном стане такое «соль», что живи в то время Бридуазон[129], он назвал бы это не нотой, а к-к-кляксой.

— Принц, его высочество! — повторил он тихо.