Мишель Зевако - Сын шевалье

Он расставил людей полукругом в недосягаемом для выстрелов месте, а сам вдвоем с лейтенантом смело направился прямо к двери. Шпаги они из ножен не вынимали — капитан, впрочем, нес петарду, собираясь подорвать дверь.

Капитан с лейтенантом уже давно были на расстоянии выстрела от старого эшафота и удивлялись, почему мятежники подпускают их так близко. Вот уже и брошенный таран — шагах в десяти от двери, не дальше. Не без тревоги офицеры размышляли: что за ловушка кроется за видимым бездействием противника? Но шли они все так же уверенно, бесстрастно и бесстрашно. Глядя на них, с десяток солдат решились разделить их судьбу и пошли следом.

До двери оставалось шагов пять. Внезапно она отворилась и на пороге явился Жеан. Он тоже не извлек шпагу из ножен.

Так неожиданно, непредвиденно, невероятно было его появление, что капитан с лейтенантом застыли как вкопанные. Солдаты тоже остановились — примерно там, где лежало бревно. Назревало нечто необычайное — это было ясно всем. Клевреты Кончини прервали свою работу на эшафоте и молча, тревожно, внимательно уставились вниз. Дрожавший от гнева Кончини и его дворяне также подошли ближе к двери.

Жеан Храбрый, сняв шляпу, вежливо поклонился капитану и лейтенанту. В этом непринужденном поклоне, как и во всей позе бретера, было столько высокого благородства и вместе с тем — столько юношеского изящества, что офицеры, также сняв шляпы, невольно раскланялись церемонно, как в Луврской зале.

Жеан, не надевая шляпы, спросил:

— Что вам угодно, господа?

Голос его был совершенно спокоен, лицо — как каменное.

Такой вопрос, да еще заданный таким тоном, после всего, что здесь произошло, обескуражил было капитана, но ненадолго.

— Именем короля, сударь, вы арестованы! — сурово провозгласил он. — Прошу вашу шпагу.

И он, протянув руку, сделал два шага вперед.

— Арестуйте его! — вскричал Кончини, не в силах больше сдерживаться. — Арестуйте же, преисподней ради!

Жеан даже не взглянул на итальянца — словно его тут и не было. Он поднял руку и с той же убийственной учтивостью возразил:

— Секунду, сударь, прошу вас!

Будь в его движении враждебность, капитан не раздумывая кинулся бы хватать храбреца. Но тот был столь пренебрежительно спокоен, что офицер вновь поневоле застыл на месте.

— К чертовой матери! — взревел Кончини. — Сколько можно возиться с этим босяком! Взять его за шиворот — и все тут!

И он в ярости удалился, знаком позвав за собой своих дворян, чтобы встать по другую сторону эшафота и гневно крикнуть оттуда:

— Работайте, да поживей!

Люди на площадке наверху повиновались и больше не обращали внимания на происходящее.

Жеан в это время говорил капитану:

— Итак, сударь, вы хотите арестовать меня?

— Поверьте, сударь, — столь же учтиво сказал капитан, — я весьма сожалею, ибо вижу вашу отвагу, но приказ есть приказ.

Жеан высокомерно поклонился и важно произнес, с трудом сдерживая волнение:

— В таком случае, вам придется пройти за мной внутрь. Дверь я запру, но высадить ее будет несложно. Даю слово не стрелять в ваших людей. Выломав дверь, вы попадете под эшафот. Так вот, милостивый государь, — выслушайте, к чему я клоню. Предупреждаю вас честно: тот, кто войдет туда, живым не выйдет! Я закончил.

И Жеан проворно закрыл за собой дверь. Капитан еще не успел опомниться от столь удивительного предупреждения. Он немного постоял перед запертой дверью, качая головой и бормоча себе под нос:

— Каков храбрец, черт подери! И какой любезный человек! Жаль, право, жаль!

Затем он невозмутимо обернулся к своим людям и подал знак.

Те снова схватили таран и трижды сильно ударили в дверь. Она разлетелась в щепки, и солдаты поспешили внутрь.

— Стойте! — хладнокровно произнес капитан, загородив им дорогу. — Похоже, там можно без головы остаться. Я иду один.

И он вошел один.

Внутри никого не было.

«Так, так! — подумал капитан. — Понимаю! Сбежали через какой-то подземный ход!»

Но помнил капитан и о том, что сказал ему сейчас Жеан, а потому внимательно осмотрел все кругом. Не прошло и полсекунды, как он увидел крышку над люком, доску и сундук, скрывавший порох.

— Бьюсь об заклад, — решил капитан, — что под досками лаз. Туда-то они и скрылись.

Он шагнул к сундуку. В тот же миг с потолка свалился огромный камень — это люди Кончини продолбили наконец площадку эшафота. Раздался крик:

— Вон они, под сундуком!

Упавшая глыба сдвинула доску, что лежала между люком и сундуком. Капитан увидел, что под ней быстро змеится струйка пламени.

Он все понял и разом отпрянул к двери со страшным криком:

— Ложись! Порох!

К несчастью, в дверях стояло несколько солдат, решивших поглазеть, что происходит. Капитан натолкнулся на них.

В ту же секунду сундук со страшной силой подбросило в воздух, сноп огня взметнулся к потолку. Раздался оглушительный взрыв. Сверху посыпались огромные камни, стены здания затряслись.

А затем к небу поднялся целый пламенный столб! Ввысь полетели камни, бревна, человеческие тела — и вот на землю посыпался чудовищный град: каменные обломки, окровавленные куски плоти, лоскуты мундиров…

Послышались крики боли… вопли ужаса…

С того момента, как за Жеаном закрылся люк, прошло не более тридцати секунд.

На площадке и под сводом эшафота находились капитан, несколько солдат, не послушавшие его приказа, и семнадцать бандитов Кончини. Из всех них чудом остались в живых человека четыре, и те от ужаса чуть не сошли с ума. Все прочие — молодые, сильные, смелые люди — обратились в кучки кровавого месива, разбросанного по площади перед аббатством. И не только на площади, но и в монастыре и даже внизу под горой долго еще искали оторванные руки и ноги…

А то, что еще уцелело от монмартрского эшафота, пожирал огонь. Несколько минут спустя на площади торчали только четыре обгорелые черные стены, готовые в любой миг обрушиться, подобные чудовищной, безобразной печке, в которой продолжали поджариваться человеческие останки… И густой, черный, едкий дым, вонявший паленым мясом, медленно поднимался причудливыми клубами из этой печки к лучезарным небесам.

Глава 48

САЭТТА ПЛАЧЕТ О НЕУДАВШЕЙСЯ МЕСТИ

Саэтта оставался на холме — посмотреть, чем кончится дело. Старого бретера одолевали мрачные предчувствия: что он прежде ни затевал против сына Пардальяна — все срывалось. От суеверия итальянец уже начал подозревать, не некая ли сила защищает юношу, не проклят ли небом он сам и его мщение?

Теперь, сидя за забором, Саэтта наблюдал, как Жеан героически обороняется, и бесился от ярости:

— Адская сила! Опять уйдет! Я знал, что он силен, но чтобы настолько!