Пираты - Альберто Васкес-Фигероа

грязной полосатой рубашке и с черной повязкой на левом глазу.

– Я… Капитан Руй Сантос Пастрана, маркиз Антигуа, на службе у Ее Величества.

– Ее Величество меня совершенно не волнует, – резко ответил шотландец. – И еще меньше меня радует, когда кто-то нападает на меня, не подняв боевой флаг… – Он подошел ближе и поднял повязку, прикрывавшую глаз, чтобы убедиться, что тот действительно одноглазый. – Ты знаешь, какое наказание по законам моря полагается тому, кто поступает с такой хитростью и низостью?

–Законы не существуют, когда дело касается борьбы с теми, кто добровольно поставил себя вне закона, – ответил испанец с явным презрением. – Мои приказы: топить любое пиратское или каперское судно, которое я встречу на своём пути.

– Ну, далеко ты с таким подходом не уйдёшь, болван, – заметил другой. – И если одного лишь факта, что ты грязный лицемер, скрывающий свои истинные намерения, недостаточно, чтобы повесить тебя на рее, то твоя глупость, ставящая под угрозу жизнь невинных существ, это вполне оправдывает… – Шотландец слегка кивнул троим из своих людей. – Повесьте его! – пробормотал он.

– Нет…! – Одна из женщин, плачущих в стороне, бросилась по трапу вниз и упала к ногам капитана Джека, крича вне себя: – Не убивайте его, господин, ради Бога! – Она обернулась и указала на группу детей. – Что будет с моими детьми?

– Ваши дети? – переспросил тот с крайней степенью изумления. – Вы хотите заставить меня поверить, мадам, что этот кретин осмелился напасть на пиратский корабль, имея на борту свою жену и детей?

– Так и есть, сэр. Эти двое маленьких – наши дети… Пожалуйста!

Все повернулись к двум малышам, едва достигающим метра в высоту, которые смотрели на происходящее с огромными, испуганными глазами, полными слёз.

Впервые за всё время знакомства Себастьян Эредиа ощутил, что невозмутимый капитан Джек был по-настоящему озадачен.

Шотландец на мгновение задумался, но затем подошёл к детям, присел перед самым младшим и с суровым выражением посмотрел ему в глаза.

– Это действительно твой отец? – спросил он хриплым голосом.

Мальчик кивнул.

– А как его зовут?

– Папа.

Лысый не сразу отреагировал; он продолжал стоять наклонённым, а затем громко фыркнул.

– Отличное имя, ей-богу! Лучшее из существующих. – Он взял ребёнка за подбородок и, заставив поднять лицо, добавил: – Знаешь, что, малыш? Если бы ты ответил, что его зовут Руй Сантос Пастрана, маркиз Антигуа, через пять минут ты бы уже остался сиротой. Но "папа" – это слишком хорошее имя, чтобы его обладателя вешали на рее… – Он тяжело поднялся, оглядел всех присутствующих и, наконец, обратился к Луке Кастаньо: – Отрубите ему правую руку, чтобы ему больше никогда не доверили управление кораблём. Затем каждому из мужчин на борту выдать по двадцать ударов плетью. С женщинами делайте, что хотите, только не калечьте их. А всё ценное перевезите на "Жакаре". Как только стемнеет, мы отчаливаем.

– Никто не тронет девочку!

Все повернули головы, чтобы увидеть Мигеля Эредиа Хименеса, стоявшего у борта с длинным острым мачете в руке. Его выражение было абсолютно серьёзным, глаза блестели, пока он указывал пальцем на девочку лет тринадцати, стоявшую среди женщин.

– Чёрт возьми! – воскликнул капитан Джек с насмешливым тоном. – Так ты ещё и говоришь! Кто бы мог подумать! Но предупреждаю: эта девочка уже, вероятно, не совсем девочка. На самом деле, это единственная женщина, имеющая здесь хоть какую-то ценность.

– Она ровесница моей дочери, – твёрдо ответил тот. – И если кто-нибудь посмеет к ней прикоснуться, я его кастрирую! Считайте это предупреждением!

Шотландец прищурился, задумался на несколько секунд и в итоге пожал плечами.

– Ладно! – признал он. – Учитывая, что это твоя первая просьба, и что мне не хочется командовать толпой кастратов, я исполню её при условии, что ты не откроешь рта следующие пять лет. – Считая спор завершённым, он взял за запястье плачущую маркизу Антигуа и потащил её в каюту на "Жакаре", произнеся: – Быть капитаном пирата иногда так трудно, мадам! Ох, как трудно!

Женщина последовала за ним, вытирая слёзы, готовая на любые жертвы, лишь бы спасти жизнь отцу своих детей. А Мигель Эредиа тем временем поднялся на бак и встал рядом с девочкой, держа мачете на виду.

Лукас Кастаньо протянул Себастьяну два тяжёлых пистолета, что были у него на поясе, и сделал многозначительный жест вверх.

– Иди с ним! – сказал он. – Здесь полно ублюдков, готовых рискнуть остаться кастратами, если на кону хороший девственник. А мне нужно работать!

Это, конечно, была тяжелая работа, для которой пришлось просить помощи, ведь вовсе не просто и уж тем более не приятно отрубать человеку руку на холодную и затем делать «клетчатую рубашку» на спине всей команды.

Сидя рядом с отцом и с оружием наготове, Себастьян Эредиа Матаморос с невозмутимым видом наблюдал за суровой и горькой сценой безмолвного насилия. Несмотря на жестокость наказания, ни одна из жертв не издала ни звука, в то время как женщины, словно овцы, позволяли вести себя в каюты офицеров, через которые затем один за другим проходили почти все нетерпеливые члены команды «Жакаре».

Когда под вечер Лукас Кастаньо пришел за своими пистолетами, Себастьян лишь пробормотал:

– Это несправедливо.

Панамец удивленно посмотрел на него.

– Справедливо, парень! Справедливо! – возразил он. – Если бы эти чертовы испанцы победили нас, мы бы уже кормили рыб. Когда поднимается черный флаг, а враг сдается, капитан соблюдает законы: не наказывает, не насилует и не убивает. – Он сплюнул, выражая свое презрение. – Но если ему играют грязно, он отвечает тем же, и в этом он всегда лучший.

Он скользнул по толстому канату и спрыгнул на палубу «Жакаре», а мальчик лишь поднял взгляд на своего отца.

– Что ты думаешь? – спросил он.

– Он прав.

Себастьян обернулся к бледной девушке, которая не сделала ни единого движения, словно надеясь, что так на нее не обратят внимания. Однако у ее ног расплылось большое желтоватое пятно, ясно свидетельствующее, насколько сильно ее охватил страх.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

Простой вопрос, казалось, доходил до сознания напуганного существа целую вечность, пока она наконец не пробормотала:

– Четырнадцать.

– Откуда ты?

– Из Куэнки.

– Куда ты направляешься?

– В Пуэрто-Рико.

– Почему?

– У моего отца постоялый двор в Сан-Хуане. Я еду к нему, потому что моя мать умерла.

Мальчик смотрел на нее, такую бледную и изможденную, что казалось, она вот-вот упадет в обморок. Его посетила странная мысль, что, возможно, его сестра могла бы быть на нее похожа, хотя вскоре он понял, что сколько бы времени ни прошло и как бы ни менялся мир, бунтарка Селеста не смогла бы стать столь уязвимой и хрупкой.

Селеста