Том Шервуд - Мастер Альба

Ознакомительный фрагмент

Послышался осторожный стук в дверь. Бэнсон вдруг икнул, выпучил глаза и припечатал ладонь к раскрытому уже рту: какое тут “войдите!” Он же немой!

Мгновение выждав, стоящий за дверью медленно стал её приоткрывать. Бэнсон молчал. Вошла вчерашняя девушка, вся в чёрном. Бэнсон угрюмым кивком поздоровался с ней. Чёрные круги под глазами. Обмётанные сухие искусанные губы. Тонкие пальцы в чёрном кружеве перчаток. Вымученно улыбнувшись, юная хозяйка имения поклонилась и вышла. Вместо неё объявился опрятный, не поднимающий глаз человек, держащий чистое бельё и красный, очевидно, обожжённый без глазури, горшок с жидким мылом. На шее у него висел матерчатый щиток с кармашками, из которых торчали бритвы, ножницы, гребень. Зашевелился и сел в постели среди белых холмов одеял и подушек маленький Симеон. Сидел, моргая сонными глазками. Всклокоченный шар светлых волос и круглая голова на тоненькой шее делали его похожим на встревоженного птенца. Перевязанная, оберегаемая рука его сама собой легла на привычное место, к середине груди. Бэнсон протянул ему палец. Ухватившись за него цепкой здоровой лапкой, малыш встал на ножки. Запутался в складках белья, торопливо переступил. Бэнсон одёрнул на нём длинную ночную рубашку, взял обеими руками, как берут обычно кувшин с молоком, налитый до краёв, и изъял из постели. Человек с мылом и простынями усердными, суетливыми жестами, тараща глаза – чтобы немому было понятнее, – приглашал следовать за ним.

Пришли в помещение, пропахшее мокнущим дубом. Горячий, с неявным дымком воздух тёк от четырёх стоящих по углам жаровень с углями. В три широкие низкие бочки налита вода. Бэнсон подошёл, сунул палец. Тёплая, даже горячая. Симеон, перегнувшись у него на руке, озабоченно сдвинув бровки, сунул свой пальчик тоже.

– Вы уже здесь? Доброе утро! – послышался негромкий, приветливый голос.

В тёплый, струящийся воздух вошёл, откидывая капюшон, мастер Альба.

– Чего же вы ждёте? Чтобы вода остыла? Давайте омоемся, братия!

В голосе его угадывалась не только бессонная ночь. Кроме привычной ему, а потому легко переносимой усталости, там мерцало нечастое в людях, старое, сотканное силой души, уменье терпеть.

Из одной бочки отчерпали воды, и худенький Симеон, сияя счастливой мордашкой, устроился в её купальном чреве, старательно держа над водой перевязанную кисть. Бэнсон влез в стоящую по соседству, с непрозвучавшим стоном присел, окунаясь в истомное водяное тепло. Часть воды с шумом сбежала, выплеснувшись через край.

На засыпанный пареными листьями пол косо падал свет из высоко, под самым потолком устроенного окна. В этой шпалере света проплывали то половина лавки, перевёрнутой вверх, с задранными, как у катающегося в траве телёнка ножками, то покачивающийся, свисающий с шеи щиток с бритвами, гребнями и ножницами, то бритая налысо голова и коричневое, в верёвочках сухожилий, с белеющим шрамом, плечо деловитого Альбы. Слышались редкие всплески воды. Негромкие, нетревожные. Тихо попискивал Симеон, отдавший Альбе отмываемую, с удалёнными намотками, руку. Едва слышно трещали брошенные на уголья какие-то сушёные травы и наполняли тёплый и влажный полумрак начарованным ароматом.

Какое-то странное чувство навеяло на Бэнсона это полутёмное, тёплое, тихое помещение. Ему почудилось на минуту, что вся-вся жизнь протекает именно тут, в укромном полумраке, гулком шёпоте, безмятежности. Независимый, маленький мир, ограниченный вот этими стенами из старого, почерневшего дуба. А бессовестный Стив, и гад-полицейский, и ноженосцы, и пираты, и страшная шайка Цинногвера, и йоркский палач – всего лишь придуманная на потеху детям страшилка. Сказка, с которой переусердствовали. Можно лежать в этой тёплой воде, ни о чём не думать, не ждать, не гнать, не бояться. Тихо, темно, хорошо… А как пахнет… И рядом, негромко и гулко – из бочки – смеётся радостный Симеон… Как же тянет уснуть.

ГЛАВА 3. СТАРЫЙ ТОПОР 

Потерявший много жизненных сил организм Бэнсона требовал отдыха и покоя. С этим желанием мучительно боролось понимание того, что они находятся среди врагов и в любую минуту рядом могут оказаться помощники мёртвого Регента. Зазвенит железо, взметнутся яростные вопли – надо, очень надо бы быть настороже. Но боль из затылка ушла, и кровь уже не бьётся там мучительным молоточком, а толкается мягко… Как же сладко, когда можно просто вот так отдохнуть! Прикрыть бы глаза на минутку. Это-то ведь ничем не грозит?

ДВЕРЬ 

Коричневый, узловатый, словно поверхность прочной старинной мебели, мокрый, благодушный Альба колдовал над рукой Симеона.

– Рана затянулась, – бормотал он негромко, – больше перевязывать не будем. Теперь на открытом воздухе пусть сохнет. Хорошо, что кровяные жилки не тронуты, а струпик – он разгладится. Руке-то ещё расти и расти.

Голенький, довольный Симеон сполз с лавки, сел верхом на порожек, в прохладу. Сел, положил ручонку на колени перед собой, принялся с осторожным любопытством рассматривать рану. Альба мокрой ладонью пошлёпал по краю Бэнсоновой бочки. Тревожно вскинувшемуся и поднявшему волну Носорогу он жестом показал на пустую скамью. Потом подошёл к купельному слуге и мягко, но решительно отнял у него парикмахерский инструмент. Взял в горсть несколько бритв. По очереди осматривал, трогал пальцем остриё. Две бритвы отдал назад, сказал коротко:

– Эти – выбросить.

Ещё одну вернул со словами:

– Эту – править.

И с последней подошёл к Бэнсону. Залепил ему голову мыльной пеной, плавно, с хрустом, повёл узкую сталь от лба наверх и назад. Быстро всё снял до глянцевой кожи, оставил лишь клок рыжих волос вокруг раны. Здесь принялся водить медленно, осторожно, самым кончиком острия. Выбрил, окатил блестящий бугорчатый шар водой, всмотрелся в затылок.

– Да, – сказал озадаченно, – господин Сундук Сокрушающий. Есть у тебя ангел-хранитель, есть.

Потом поменялись местами, и Бэнсон, ровными, плавными взмахами в полминуты соскоблил с головы монаха короткую седую щетину. (Один только раз остановился, чтобы шлёпнуть себя мыльной рукой по сведённому рту: чуть было не изрёк вслух, что именно он брил всех на острове Локк.)

Собрались было уже уходить, Альба напялил отмытый мокрый свой балахон, Бэнсон – чистые, широкие чьи-то штаны… Где Симеон? Оглянулись. Мальчишка сидел под окном, в полосе света, на лавке, и одной горсткой старательно насаживал себе в волосы клочки мыльной пены. Бэнсон широко улыбнулся, посмотрел на Альбу, – у того в уголках глаз заплясали морщинки, – и монах снова взялся за бритву.

В столовую вошли, словно сказочные персонажи: лысая троица – тролль, человек и гномик. Гном всё время поднимал ручку вверх, выпрастывая из длинного рукава пропадающую там, с красными бугорками кисть. Он сел рядом с Бэнсоном и, поглядывая на его покрытый шрамами-рубцами левый кулак, всё махал и махал своей, тоже раненой, тоже левой.