Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 2

— Вас поднимут на смех.

— Вы правы.

— Вот видите!

— У меня есть в запасе прекрасное средство, к нему-то я и прибегну.

— Что за средство? — с тревогой в голосе спросил король.

— Да попросту удалюсь восвояси.

Король пожал плечами.

— А, вы не верите, государь?

— Ей-богу, не верю.

— Просто вы не даете себе труда подумать. Вы путаете меня с другими.

— Разве?

— Несомненно. Госпожа де Шатору желала быть богиней; госпожа де Помпадур желала быть королевой; остальные желали богатства, могущества, желали унижать придворных дам, выставляя напоказ обращенные на них милости. У меня нет ни одного из этих пороков.

— Это правда.

— Между тем у меня много достоинств.

— Опять-таки правда.

— Вы говорите одно, а думаете совсем другое.

— Ах, графиня, никто больше меня не отдает вам должное.

— Возможно, и все-таки послушайте — то, что я скажу, не поколеблет вашего мнения обо мне.

— Говорите.

— Прежде всего, я богата и ни в ком не нуждаюсь.

— Вам угодно, чтобы я об этом пожалел, графиня?

— Затем, я нисколько не стремлюсь к тому, к чему гордыня влекла всех этих дам, у меня нет ни малейшего желания обладать тем, на что они притязали в своем честолюбии; я всегда хотела только одного: любить моего возлюбленного, кем бы он ни был — мушкетером или королем. В тот день, когда я его разлюблю, все прочее потеряет для меня цену.

— Надеюсь, вы еще сохраняете ко мне некоторую привязанность, графиня.

— Я не кончила, государь.

— Продолжайте же, графиня.

— Я должна еще сказать вашему величеству, что я хороша собой, что я молода, что красота моя будет со мной еще лет десять, и в тот миг, когда я перестану быть возлюбленной вашего величества, я окажусь не только самой счастливой, но и самой уважаемой женщиной на свете. Вы улыбаетесь, государь? В таком случае мне очень жаль, но я вынуждена сказать, что вы просто не желаете подумать. До сих пор, мой дорогой король, когда ваши фаворитки вам наскучивали, а народ не желал их больше терпеть, вы попросту их прогоняли, и народ прославлял вас за это, а их продолжал преследовать своей злобой; но я не стану ждать, пока меня удалят.

Я удалюсь сама и позабочусь о том, чтобы все об этом знали. Я пожертвую сто тысяч ливров бедным, уеду на покаяние в монастырь и проведу там неделю — и месяца не пройдет, как мой портрет будет красоваться во всех церквах рядышком с образом кающейся Магдалины.

— Ах, графиня, вы это говорите не всерьез, — изрек король.

— Посмотрите на меня, государь. Похожа я на человека, который шутит? Напротив, клянусь вам, никогда в жизни я не говорила серьезнее.

— И вы способны на такую низость, Жанна? Вы как будто угрожаете мне разрывом, госпожа графиня, и ставите мне условия?

— Нет, государь, если бы я вам угрожала, я сказала бы просто: выбирайте — либо одно, либо другое.

— А что вы говорите на самом деле?

— На самом деле я говорю вам: прощайте, государь! — вот и все.

Король побледнел, на сей раз от гнева.

— Берегитесь, графиня, вы забываетесь.

— Беречься? Чего?

— Я отправлю вас в Бастилию.

— Меня?

— Да, вас, а в Бастилии еще скучнее, чем в монастыре.

— Ах, государь, — сказала графиня, умоляюще сложив руки на груди, — если бы вы оказали мне эту милость…

— Какую милость?

— Отправили бы меня в Бастилию.

— Однако!

— Вы бы крайне меня обязали.

— Но почему?

— А как же! Моя тайная мечта состоит в том, чтобы снискать себе известность такого рода, как господин Ла Шалоте или господин Вольтер. Для этого мне недостает Бастилии: немножко Бастилии — и я буду счастливейшей женщиной на земле. Наконец-то мне представится случай приступить к мемуарам и описать себя самое, ваших министров, ваших дочерей, вас, наконец, и запечатлеть для самого отдаленного потомства все добродетели Людовика Возлюбленного. Пишите приказ о заключении, государь. Вот вам перо и чернила.

И она подтолкнула к королю перо и чернильницу, приготовленные на круглом столике.

Под этим натиском король на мгновение задумался, затем встал и изрек:

— Ладно же. Прощайте, сударыня.

— Лошадей! — вскричала графиня. — Прощайте, государь.

Король шагнул к двери.

— Шон! — позвала графиня.

Появилась Шон.

— Складывайте сундуки, приготовьте выезд и почтовых лошадей. Скорее, скорее, — сказала графиня.

— Почтовых лошадей? — в ужасе переспросила Шон. — Боже мой, что случилось?

— Случилось то, моя дорогая, что если мы не уедем как можно скорее, его величество засадит нас в Бастилию. А посему не будем терять времени. Живее, Шон, живее.

Такой упрек поразил Людовика XV в самое сердце; он вернулся к графине и взял ее за руку.

— Простите, графиня, я погорячился, — сказал он.

— В самом деле, государь, я удивляюсь, как это вы не пригрозили еще и виселицей.

— Ах, графиня!

— Разумеется. Воров ведь вешают?

— И что же?

— Разве я не похитила места госпожи де Граммон?

— Графиня!

— Еще бы! В этом и состоит мое преступление, государь.

— Ну, графиня, будьте же справедливы: вы меня вывели из себя.

— И что же дальше?

Король протянул ей руки.

— Мы оба были не правы. Давайте простим друг друга.

— Вы всерьез хотите примирения, государь?

— Слово чести.

— Ступай, Шон.

— Распоряжаться об отъезде не нужно? — спросила у сестры молодая женщина.

— Напротив, распорядись обо всем, как я велела.

— А!

И Шон вышла.

— Итак, вы мною дорожите? — обратилась графиня к королю.

— Больше всего в жизни.

— Подумайте над тем, что вы говорите, государь.

Король и в самом деле подумал, но отступить он не мог; во всяком случае, он хотел узнать, каковы будут требования победителя.

— Говорите, — сказал он.

— Сейчас. Но обратите внимание, государь! Я готова была уехать без единой просьбы.

— Я это видел.

— Но если я останусь, я кое о чем попрошу.

— О чем? Мне нужно знать о чем, только и всего.

— Ах, вы прекрасно это знаете.

— Нет.

— Судя по вашей гримасе, вы догадываетесь.

— Об отставке господина де Шуазеля?

— Вот именно.

— Это невозможно, графиня.

— Тогда — лошадей!

— Послушайте, строптивица…

— Подпишите либо приказ о заточении в Бастилию, либо об отставке министра.

— Можно придумать нечто среднее, — возразил король.

— Благодарю вас за такое великодушие, государь: если я правильно поняла, мне позволят уехать без помех.

— Графиня, вы женщина.