Эдуард Кондратов - Операция «Степь»

Байжана он с каждым днем дороги слушал все внимательней. Сначала Мишке казалось: ну, наш — сознательный киргиз, но, конечно, очень отсталый, как все в Киргизии и прочих Туркестанах. Но уверенность, что он, Мишка, главный, а Байжан как бы его подручный и проводник, скоро улетучилась. Потихонечку-помаленечку узнавал Ягунин, что Байжан — коммунист и чекист с заслугами. Он участвовал в операциях нашей разведки в Бухаре, бежал из тюрьмы от англичан в Баку и даже был в прошлом году в Москве на совещании у товарища Дзержинского. Говорил Байжан по-русски свободно, хотя с заметным акцентом. Когда он впервые сбросил с головы торчащий куполом малахай со свисающими на спину лисьими хвостами, Мишка увидел, что Байжан — красивый парень. Пожалуй, и Чурсинову до него далеко. Чуть с горбинкой, расширенный у основания нос, маленький твердый рот, густые черные брови, карие, чуть-чуть растянутые в уголках глаза… А главное, высокий, тонкий в талии, плечистый… И поет здорово: голос высокий, тугой. Правда, все песни у Байжана были печальные и несколько заунывные. А некоторые — необыкновенно длинные. Не как у русских.

— О чем ты? — спросил однажды Мишка, уверенный, что отважный киргизский чекист пел что-нибудь об угнетении его народа ханами и царями: песня показалась Мишке особенно грустной.

— О любви, — улыбнулся Байжан. И рассказал, как батыр Курпеч любил прекрасную Баян, а негодяй Тологой убил его, чтобы жениться на девушке, а та убила за это его, а заодно и себя. Так что совершенно прав был Мишка — о невеселых делах говорилось в ней. Еще об одной песне спросил Ягунин — и та оказалась о несчастной любви. Мишка неодобрительно покрутил головой и хотел было сделать Байжану замечание, что, мол, есть для песен и другие, более актуальные и важные темы, но… вспомнил Шурочку и сам загрустил.

Так и не упрекнул он своего нового друга в несовременности репертуара, оправдав певца несколько по-бабьи: «Двадцать восьмой годок, а все не женат…»

По слухам, которые до них доходили в пути — источниками их были встречные киргизы, — банда Серова как будто с боем овладела самим Гурьевом. Другие киргизы, у которых они заночевали, миновав станицу Мергеновскую, сообщили, что Серов из Гурьева сразу ушел. Неясность военной ситуации несколько смущала чекистов, хотя задача их в любом случае не менялась: следовало, как и прежде, двигаться по тракту к Гурьеву и войти в соприкосновение с Атаманской дивизией Серова. По дороге же зимней, скучной заниматься следовало тем, что велено: выменивая за барахлишко продукты, побольше рассказывать о мощи Красной армии, развеивать басни о кулацких мятежах в городах России, а самое главное — распространять по степи молву, что любой бандит, добровольно сдавшийся с оружием властям, может рассчитывать на помилование.

Байжан много рассказывал Мишке о своем народе. Он называл его не киргизами, а по-своему — казахами.

— Мой народ добродушный, чистый, сочувствует чужому страданию, — говорил он Мишке, который, закутавшись в войлочную шубу и прижимаясь к другу, трясся на арбе по заснеженному тракту и все-все мотал на ус. Теперь Ягунин не считал себя в этой поездке главным. — Но есть у казаха, — самокритично продолжал Байжан, — свой маленький недостаток: любит скорее всех новость людям передать. Слухи у нас в степи бегут быстрей ветра. Поэтому ты рассказывай, рассказывай побольше. Ничего, что у нас по-русски мало кто понимает. Я переведу все, что скажешь. — Он расхохотался. — Даже больше, чем скажешь. Позже Мишка узнал, что не раз Байжан его самого, чекиста Ягунина, выдавал за раскаявшегося и сдавшегося бандита, которому за сознательность разрешили торговать в зауральских степях.

Мелькали казачьи станицы, поселки, аулы, зимние киргизские стойбища… Мишка отъелся и давно позабыл, как кружилась, бывало, голова от голодухи и что такое сосущая боль в желудке. Киргизы угощали сытно, сажали русского гостя на почетное место. «Красным углом» его, правда, назвать было нельзя, так как в юртах углов не было вообще. Но Мишка уже знал, что дальняя от входа часть киргизской войлочной избы, устланная коврами или волосатыми кошмами, предлагается самым уважаемым людям. Байжан скромно садился слева у входа. Его, наемного проводника, киргизы побогаче за желанного гостя не считали. Впрочем, и ему перепадали щедроты традиционного гостеприимства — хрустящие баурсаки из теста, жаренного в бараньем жиру, густая вкусная похлебка баламык и, что всего вкуснее, каурдак. Изжаренные в курдючном сале кусочки мяса, печенки и почек были до того аппетитны, что проголодавшиеся путники задолго до стоянки начинали мечтать о них. Однажды случился конфуз: пожилой хозяин, в знак особого расположения к купцу, торговый обмен с которым показался ему удачным, неожиданно сунул Мишке кусок баранины рукой прямо в рот, отчего Ягунин чуть было не подавился. Еле раскашлялся. Но — не запротестовал, не вдарился в амбицию. От Байжана он знал: ему оказан особый почет.

А Байжан, то переводя Мишкины разглагольствования, то добавляя к ним кое-что свое, мало-помалу выспрашивал, выяснял, уточнял, кто и из каких киргизских родов и семей воюет сейчас в войске Серова. Байжан открыто никого не осуждал. «Ничего, — доброжелательно говорил чекист, — если будут умными, и они могут остаться живы. Как другие, которые поняли, что глупо воевать с советской властью. Это все равно что пытаться повернуть воду Урала в обратную сторону. Или переменить ветер».

Утром они опять направляли верблюда в сторону Гурьевского тракта. Если ночью мело, арба, увязая в снегу, шла тяжело. Приходилось подкапывать снег под высокими колесами и толкать, помогая взопревшему животному. Потом выбирались на тракт, и снова легко бежала мудро придуманная киргизская арба. По углам ее крепко стягивали ремни из верблюжьей кожи, в один из ременных узлов был замотан маленький браунинг — их единственное оружие. Спрятан не на всякий, а на самый крайний случай. Ни на себе, ни в своем скарбе хранить его чекисты не решились. Первый же обыск мог оказаться роковым.

Зато за свой главный груз — за самарские газеты с письмами сдавшихся бандитов — они меньше всего беспокоились. У «купца Иголкина», как ядовито обзывал себя Мишка, весь товар был аккуратнейшим манером сложен, перевязан веревочками и обернут газетами. Попадались среди всей этой упаковочки прошлогодние и позапрошлогодние номера, даже «Новый день», выходивший в Самаре в бытность Временного правительства. Но были и свежие газеты, нужные чекистам для осуществления операции «Степь».

Ягунин крепко помнил, что в чем у него завернуто, и поступал каждый раз по обстоятельствам. Кому-то из покупателей оставлял «на закурку» смятый «Новый день», а кому-то — взрывоопасную «Коммуну». Иногда его просили почитать: интересовались, что там сейчас в России? До киргизских-то степей вести доходят не скоро.