Михаил Шевердин - Перешагни бездну

А те, кто слышали о поразительной судьбе прокаженной из Чуян-тепа и знали, кто она такая, совсем расстраивались и плели несусветную чушь, потому что у них перепуталось в голове, что хорошо и что плохо. Они боялись лгать, когда она задавала им вопросы, — кто её знает, все же она царская дочь, — и рассказыва­ли правдиво, что видели на советской стороне, хотя тут же при­нимались хорошее охаивать, а все плохое хвалить.

Вышло так, что Моника знала правду о многих сторонах жиз­ни Узбекистана. Но у неё хватило сообразительности держать всё при себе и не делиться своими мыслями и сомнениями с мисс Гвендолен. Её приучили отвечать на вопросы «да» или «нет», го­ворить о погоде, о платьях, о музыке, о фасонах французских каб­луков.

В Женеве, в апартаментах отеля «Сплэндид», девушка вела себя замкнуто, молчаливо. Мисс Гвендолен временами не могла сдержать своего раздражения: «Неужели у тебя язык приклеен?» Можно умереть со скуки, особенно когда ты вырвалась ненадолго из страны дикой, варварской, а тебе нельзя дажепоказаться в обществе. Надо ждать. А тут рядом еще эта заводная кукла, от которой только и слышишь «да», «нет».

Вообще же старые знакомства пригодились мисс Гвендолен. Двери кулуаров Лиги Наций по протекции лорда Кашендена рас­пахнулись перед дальними путешественниками

Галантный лорд нашел в принцессе Монике безропотную слу­шательницу. Юридические казусы дипломатической практики бы­ли его любимым коньком, с которого он буквально не слезал. Он любил ошеломить собеседника цитатами из великих ораторов древности, особенно если ему хотелось обосновать «истины», вроде права белого человека на господство в Иране или Индии, Индо­незии или Тибете...

«Юстиция, — вещал он, — дает на то право нам, британцам».

Но как он поразился, когда однажды тонкий голосок остано­вил его совсем неожиданно:

«Не правда ли, что юстиция — лишь более или менее удачная мера предосторожности против истинного права и его осуществления».

Вопрос задала Моника, и так наивно смотрели её голубые глаз­ки на его светлость лорда Кашендена, что он внезапно почувство­вал себя по меньшей мере идиотом. Молоденькая особа видела его насквозь. «Легкомысленную по глазам узнают, умницу — по сло­вам». Но что-то следовало сказать, чтобы оставить за собой по­следнее слово в споре, и их лордство спросил: «О, мисс принцесса знает юриспруденцию?» Моника скромно потупилась: «Прочитала в книге... Где я училась, полно книг».

Ни протекция лорда Кашендена, ни представления Англо-Индийского департамента не действовали. Время тянулось бесконеч­но. Не помогли не лучистые глазки и трепетно-нежные губки прин­цессы, которые немало тревожили воображение его светлости. Однако холодный рассудок подсказывал: «Чересчур умна... На­пичкана словарями... И не женственна...» Оставим на совести лор­да подобные умозаключения. Он просто обиделся.

Сама Моника думала: «Удивительно гадко его лордство гладит мне руку».

Что же касается мисс Гвендолен, то она оделась в броню без­упречной нравственности. Она не без ехидства выговаривала по­чтенному дипломату: «Судьбы истории двадцатого века решаются не для того, чтобы позволять топтать принципы морали». На что она намекала? Не на то ли, что лорду Кашендену нечего припутывать свои сластолюбивые повадки к делам высокой по­литики...

А Моника и не подозревала ничего. Она наслаждалась солн­цем, небом, городом, озером и главное — покоем и особенно тем, что её перестали воспитывать. Мисс Гвендолен так и сказала в первое же утро, когда они проснулись в голубых кроватях голу­бого номера отеля «Сплэндид». Разнеженная сном, вся розовая, заспанная, какая-то домашняя, мисс Гвендолен проворковала:

— Душечка, ваше высочество, теперь вы воспитались. Теперь вы, что называется, принцесса девяносто шестой пробы и даже из­волите спать на бездонной перине, как подобает принцессе, и не храпите, как мужичка. Теперь покажите себя во всем блеске. И по­кажете! — с угрозой прибавила мисс. — А не покажете...

В тоне мисс Гвендолен зазвучали неприятные нотки. Почти два года изо дня в день они звучали в ушах деревенской девчонки, два года, пока её «обкатывали», по выражению мистера Эбенезера Гиппа. «Спокойно! — говорила мисс Гвендолен Монике. — Хорошо, что ты ещё не попала в лапы Пир Карам-шаха. Он бы сделал из тебя царицу локайских верблюжатников». Но подобные мысли мисс Гвендолен теперь высказывала редко. Она создавала из Мо­ники принцессу и искрение верила, что Моника вполне подготов­лена к своей роли.

МАДЕМУАЗЕЛЬ  ЛЮСИ

                                                            Женщина,    которой    делать    нечего,

                                                            доит кошку.

                                                                        Таджикская пословица

Доказательств не требовалось. Они поразительно были похожи. Сходство доходило до немыслимого.

—  Может же природа выкинуть такие антраша, — покачивал головой мистер Эбенезер Гипп. — Самая строгая экспертиза, са­мая предубежденная единогласно даст заключение — мать и дочь! Дочь и мать!

Мадемуазель Люси со своими золотыми локонами, нежно-голу­быми глазами, пухлыми, тронутыми помадой губами, наивно приоткрытым ротиком, мерцающими таинственным блеском перламутра зубами и не думала доказывать, что эта молоденькая девушка с такими же золотыми косами, глазами фарфоровой куклы и бело-ослепительными зубами её дочь. Никаких сомнений. Все яснее ясного.

—  Никаких претензий с моей стороны, — ворковала мадемуазель Люси. И все поразились — никогда еще не приходилось слы­шать, чтобы голоса  были  так похожи. — Но  вы  поймите!   Пред­ставьте! У меня салон. Аристократы... Безумно богатые. Лимузины! Замок в департаменте Жиронда. Лакеи! Гобелены! Апартаменты! Радио! Белый рояль! Севрский фарфор! И вдруг знакомьтесь — ваше очаровательное дитя — Моника! И откуда взялось имя Моника? Моя дочь! Моника из Азии! Поймите. Какой пассаж! Да все подумают, что я старуха.  Но я  молодая  женщина,  и  мне  рано напяливать на голову чепец бабушки. Поймите меня правильно!  Я люблю мою Монику... Но я не могу отдаваться чувствам. Пере­живания так старят.

Материнским излияниям мадмуазель Люси отвела ровно минуту. Она поражена! Потрясена! Восхищена! Она обезумела от счастья. Но... Она не плакала, она не смеялась. И слезы и смех вызывают в уголках глаз «гусиные лапки». О, эти ужасные мор­щинки!

Фарфоровые глаза куклы оставались безжизненными — сизо-голубыми, когда в столь похожих глазах её дочери отражались радость и страх, изумление и недоумение, нежность и отчаяние.