Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 1

— Я не читал «Эмиля» — это ведь там содержится подобный совет?

— Да, там.

— Но я слышал, как господин де Таверне насмехался над этим утверждением, изображая, будто сожалеет, что не выучил своего сына на столяра.

— А кем стал его сын? — поинтересовался незнакомец.

— Офицером, — ответил Жильбер.

Старик улыбнулся.

— Да, эти дворяне все на один лад: вместо того чтобы выучить своих детей ремеслу, несущему жизнь, они учат их тому, что несет смерть. Наступит революция, за нею последует изгнание, и им придется просить за границей милостыню или продавать свою шпагу, что еще хуже. Но у вас-то родители не из дворян — вы, я полагаю, умеете что-нибудь делать?

— Я уже говорил, сударь, что ничего не умею, и к тому же должен признаться: у меня необоримый страх перед всеми занятиями, которые заключаются в тяжелом и грубом телесном труде.

— Ах, так, значит, вы ленивы? — осведомился старик.

— О нет, не ленив. Вместо того чтобы заставлять меня заниматься трудом, требующим затраты сил, дайте мне книги, полутемную каморку, и вы увидите, что я дни и ночи буду посвящать делу, которое избрал.

Незнакомец глянул на нежные, белые руки молодого человека.

— Это предрасположение, инстинкт, — промолвил он. — Умонастроения такого рода приводят порой к хорошему результату, но их надобно направлять. Значит, коллеж вы не посещали, но в школу хотя бы ходили?

Жильбер покачал головой.

— А читать, писать умеете?

— Моя матушка перед смертью успела научить меня читать. Бедная матушка! Видя, какой я щуплый, она всегда говорила: «Из него не выйдет доброго работника, его нужно сделать священником или ученым». Когда я не хотел слушать урок, она твердила: «Учись читать, Жильбер, и тебе не придется рубить лес, ходить за плугом, тесать камни», и я учился. К несчастью, едва я научился читать, матушка скончалась.

— А кто научил вас писать?

— Сам научился.

— Сами?

— Да, я писал заостренной палочкой на песке, который предварительно просеял, чтобы он стал тоньше. Два года я писал только печатными буквами, копируя их из книг, и понятия не имел, что есть и другие буквы, кроме тех, которые так ловко научился изображать. Но однажды, почти три года назад, мадемуазель Андреа уехала в монастырь, а через несколько дней почтальон передал мне письмо, которое она написала отцу. И вот тогда-то я увидел, что существуют не только печатные буквы. Господин де Таверне сломал печать, а конверт бросил на пол; я тут же его подобрал и унес, а потом, когда почтальон приехал снова, я вместе с ним прочел адрес. Звучал он так. «Господину барону де Таверне-Мезон-Руж, в его замок, близ Пьерфита».

Рядом с каждой из этих букв я написал соответствующую ей печатную букву и увидел, что в этих двух строках содержится почти весь алфавит. Я стал копировать буквы, написанные мадемуазель Андреа. Через неделю, написав адрес несколько тысяч раз, я уже умел писать. Пишу я сносно, даже, пожалуй, неплохо. Теперь вы видите, сударь, что мои надежды вовсе не так уж несбыточны: я умею писать, прочел все, что попадалось мне под руку, пробовал размышлять над прочитанным. Неужели же я не найду человека, которому нужно мое перо, или слепого, которому нужны мои глаза, или немого, которому нужен мой язык?

— Вы забываете, что в таком случае у вас появится хозяин, а иметь хозяина вы не хотите. Секретарь или чтец — это ведь прислуга второго сорта, не больше.

— Это верно, — побледнев, пробормотал Жильбер, — но я все равно добьюсь своего. Буду мостить парижские мостовые, носить воду, если нужно, но своего добьюсь или умру, и тогда моя цель все равно будет достигнута.

— Ну что ж, — откликнулся незнакомец, — вы мне кажетесь человеком, исполненным благих намерений и мужественным.

— Вот вы так добры ко мне. Скажите, у вас есть какое-нибудь ремесло? Одеты вы, как одеваются финансисты.

Старик мягко и грустно улыбнулся.

— Да, у меня есть ремесло, — ответил он, — поскольку оно должно быть у каждого, но с финансами я ничего общего не имею. Финансисты не собирают трав.

— Значит, вы торговец травами?

— Почти что.

— И вы бедны?

— Да.

— Бедняки привычны отдавать, потому что бедность сделала их мудрыми, а добрый совет дороже денег. Вот и дайте мне совет.

— Возможно, я сделаю кое-что получше.

— Я так и думал, — улыбнулся Жильбер.

— Сколько, по-вашему, вам нужно на прожитие?

— О, совсем немного.

— Вы, надо думать, Парижа не знаете?

— Я впервые увидел его вчера с Люсьеннского холма.

— Значит, вам неизвестно, что жизнь в большом городе дорога?

— Насколько дороже? Скажите хоть приблизительно.

— Охотно. Ну, вот, например: то, что в провинции стоит одно су, в Париже стоит три.

— Ну что ж, — заметил Жильбер, — если у меня будет пристанище, где я смогу отдохнуть после работы, то на жизнь мне хватит примерно шести су в день.

— Превосходно, друг мой! — воскликнул незнакомец. — Вы мне нравитесь. Пойдемте со мною в Париж, и я найду вам занятие, которое позволит вам быть независимым и зарабатывать на жизнь.

— Ах, сударь! — радостно вскричал Жильбер, но тут же предупредил: — Само собой разумеется, я буду действительно работать, а не брать от вас подаяние.

— Ни в коем случае! Не беспокойтесь, дитя мое. Я не настолько богат, чтобы раздавать подаяние, и не настолько безумен, чтобы делать это наугад.

— Тогда в добрый час! — согласился Жильбер, которого это проявление мизантропии не задело, а, напротив, успокоило. — Такие речи мне нравятся. Я с благодарностью принимаю ваше предложение.

— Значит, решено: вы отправляетесь со мною в Париж?

— Да, сударь, если вы этого желаете.

— Разумеется, желаю, иначе не стал бы предлагать.

— Чем я буду вам за это обязан?

— Ничем… кроме работы, и устанавливать ее распорядок вы станете сами: у вас будет право на молодость, счастье, свободу и даже на праздность, когда вы заработаете себе на досуг, — улыбаясь, словно вопреки желанию, ответил незнакомец, после чего возвел глаза к небу и со вздохом добавил: — О молодость! О сила! О свобода!

При этих словах по его умному и просветленному лицу разлилась невыразимая поэтическая грусть.

Затем, опираясь на палку, он встал и заговорил уже веселее:

— А теперь, когда вы нашли себе место, не поможете ли мне пополнить мой ящик растениями? У меня есть с собой серая бумага, на которой мы сможем разобрать наш урожай. Кстати, вы, быть может, хотите есть? У меня остался хлеб.

— Давайте прибережем его для обеда, сударь.

— Тогда съешьте хотя бы черешню, она будет нам только мешать.