Вольф Серно - Странствия хирурга: Миссия пилигрима

Отец Эрнесто вновь протер глаза. Это были проницательные, умные глаза, утопающие в сеточке морщинок, что придавало его лицу добродушное выражение.

Живописная группа медленно приближалась к нему. Скорость ее передвижения определяла коза, которая то и дело останавливалась и щипала скудную траву на обочине.

Эрнесто гадал, кем бы они могли быть. Если артисты или циркачи, то почему у них нет фургона? Трое мужчин и младенец — какое неожиданное сочетание! А где же мать ребенка? Наконец, ему стало понятно наличие козы — кормилица.

— Приветствую вас, pax vobiscum[53], Бог вам в помощь! — воскликнул он, поднимаясь. — Для странствия вы выбрали не самое лучшее время года.

Мужчина поменьше, который шагал с палаткой и с козой, прищурился сквозь линзы на носу и ответил:

— Да и вы тоже, отец мой. Куда путь держите?

— Я совершаю паломничество в Сантьяго-де-Компостелу. — Божий человек сделал широкий жест. — Древний путь по тропе Иакова с востока на запад. Вперед, вперед, все время вперед! Правда, я слабоват на ноги. Но какое это имеет значение, ведь Иисус, наш Спаситель, мог и по воде ходить, так что с Его помощью я уж как-нибудь одолею путь к святым местам. А вы, сыны мои?

На этот раз отозвался светловолосый:

— Мы направляемся в Камподиос, монастырь в Сьерра-де-ла-Деманда, святой отец.

— В Камподиос? — Эрнесто оперся о свой посох Иакова. — Я много о нем слышал. Говорят, он еще красивее, чем монастыри Юсте и Сусо, лежащие на моем пути.

Светловолосый улыбнулся:

— Не смею возражать. Я провел там первые двадцать лет жизни.

— Первые двадцать лет? Тогда ты э-э… вы были монахом?

С лица парня по-прежнему не сходила улыбка:

— Думаю, пора представиться друг другу. Я называю себя Витус из Камподиоса и являюсь кирургиком, поскольку именно этому обучался в монастыре. Это Рамиро Гарсия, магистр юриспруденции. И, наконец, Энано, заменяющий нашей малютке Нелле и мать и отца.

Энано пропищал:

— Как делишки, щерный гриф? Щёб тебя кум не мучил и катушки не подводили!

— Э-э… Что вы сказали?

— Это треп подворотен, господин богомол, язык небоперов и марвихеров. Я пожелал вам хорошего самощувствия и спросил о вашем драгоценном здоровье.

— Ничего, спасибо. Н-да, ваша троица, я бы сказал, являет собой весьма необычное зрелище, — вежливо произнес Эрнесто, который только сейчас обратил внимание еще на одну примечательную особенность: все трое мужчин были обуты в желтые туфли без задников. — Однако, прежде чем я удовлетворю свое любопытство, позвольте представиться: я отец Эрнесто из Ронсесвальес, маленькой деревушки в западных Пиренеях. Я тружусь и молюсь в тамошнем августинском аббатстве вот уже более сорока лет. Да простит меня Всевышний, но за все это долгое время я ни разу не сподобился совершить паломничество в Сантьяго-де-Компостелу, дабы получить в тамошнем соборе свидетельство о том, что мне, бедному грешнику, отпускаются двести дней чистилища. Но теперь я преисполнен горячей решимости дойти туда, хотя ноги и не совсем слушаются меня.

— Что же с вашими ногами, отец мой? — поинтересовался тот, кто назвался кирургиком.

Августинец помедлил, но потом все же признался:

— Боюсь, что причина моих трудностей столь же смешна, сколь и болезненна: мозоль на ноге.

— Мозоль? Ах вот как. Судя по вашим сапогам, я не удивлюсь, если так оно и есть. Присядьте на скамейку, я хочу посмотреть, в чем дело.

Монах послушался и с кряхтением расшнуровал свои сапоги. Это были самые настоящие орудия пытки, которым в прошлом доставались от хозяина сочные прозвища, вроде «терка», «испанский сапог», «тиски» и тому подобное. Иной раз с языка у благочестивого августинца срывалось и крепкое словцо, которое приходилось искупать десятикратным повторением «Ave María».

Сапоги. Разумеется, именно они и были причиной его страданий. Но он не мог без них обходиться, ибо относился не к босым монахам-августинцам, а к обутым. Перед паломничеством собратья напутствовали его и поучали, что крепкая обувь — это альфа и омега странствия. Вот он и взял в монастыре эти пыточные инструменты…

Руки у молодого лекаря были мягкие и ловкие. При этом он сохранял совершенно невозмутимый вид, словно за свою недолгую жизнь уже многое испытал. Наконец молодой человек поднял взгляд и объявил:

— Это и в самом деле мозоль, святой отец. Я ее размягчу, а потом срежу. Правда, для этого мне понадобится горячая вода. Вы не знаете, как далеко еще до Логроньо?

Эрнесто пожал плечами:

— Точно не знаю, но полагаю, еще не меньше пяти миль.

— Тогда мы сделаем здесь привал. От всей души приглашаем вас присоединиться к нам.

— Нет-нет, об этом не может быть и речи. Я отправляюсь дальше в Логроньо. В тамошней церкви наверняка найдется собрат, который разделит со мной трапезу. Что такое пять миль! Уж как-нибудь осилю. Дошагал же я досюда через Ларрасоану, Пуэнте-ла-Рейна, Эстелью и Лос-Аркос.

— И будет с вас. Нет-нет, я настаиваю на том, чтобы вы остались с нами.

Отец Эрнесто покорился судьбе.

— Никогда не попадай в руки врачам, если хочешь остаться здоровым, — вздохнул он. — Не в обиду будь сказано, я очень благодарен вам, кирургик. Если признаться, четыреста пятьдесят миль до Сантьяго-де-Компостелы — это не пустяк. Позвольте полюбопытствовать, откуда вы все идете?

— Вообще-то из Англии, но сейчас из Барселоны. Мы все время двигались в западном направлении, пересекли Каталонию и Арагон, потом вверх по Эбро, минуя Сарагосу, Туделу и Калаорру. Изнурительный, медленный марш, хотя мы очень спешим. Но сами понимаете: с козой и ребенком рекордов не поставишь.

Эрнесто понимающе кивнул:

— Конечно, конечно. Но простите, вы сказали: из Англии? Как это связано с Барселоной и монастырем Камподиос? Я предчувствую какую-то запутанную историю. Надеюсь, вы мне ее расскажете? Обожаю увлекательные истории.

— С удовольствием. Но лишь после того, как полечу вас.

Витус сидел в общей палатке и при свете лампы осматривал мозоль, освобожденную от ороговевшей шишки. Потом отложил хирургический инструмент, острую ложечку, и накрыл прооперированное место компрессом. — Самое плохое позади, святой отец.

Магистр, ассистировавший при операции, убрал все принадлежности.

— Так оно и есть, — подтвердил он, — завтра поскачете, как лягушка, или, выражаясь подобающе, зашагаете апостольскими стопами. Но только не в ваших сапогах. В интересах вашего мизинца я вам настоятельно советую продолжить путь в этих желтых туфлях. Они должны прийтись вам по ноге.