Михаил Шевердин - Перешагни бездну

—  Вы сказали — подмаслить. Подмаслить-то подмаслить!.. Но с пустыми руками в Москву не поедешь?

—  Что вы говорите?

—  Надо повезти в Москву задаток! Золото!

—  Золото? — взвизгнула Бош-хатын.— Откуда я возьму золото? Все деньги в банках, в железных сундуках.

—  Тот капитал, что в железных сейфах, пусть там и останется. А вот бумаги, документы они называются…

—  До-ку-мен-ты? А? 

— Ценные бумаги.

—  Говорите понятнее!

—  Они, эти бумаги, дороже   золота, дороже   денег.   Дайте их мне, и я отвезу их в Москву.   И за них большевики сделают все, что вы хотите.

—  Бумаги? — подозрительно   протянула   Бош-хатын.— Откуда вы взяли про бумаги? Откуда вы знаете?

—  То, что я говорил. Я по поводу караку...

—  Рассказывайте! Я же знаю вас, узнала. Вы никакой не уз­бек. Постойте, не перебивайте. Вы тот самый анжинир, который нашел Алимхану золото в Кызылкумах.  Я думала, вы пропали, что вас нет. А теперь вы здесь. Зачем вы здесь?

—  Мы торгуем каракулем.

—  Что вы ищете здесь?

—  Мы уже сказали вам, госпожа! Боже правый!

Но он отлично понимал — трудно провести старуху Бош-хатын. И все лицо его покрылось морщинками, не то жалобными, не то улыбчатыми, извиняющимися. «Что ж,— говорили его глаза,— вы знаете? Тогда спрашивайте!»

— Я знаю, зачем вы здесь. Вы ищете следы?

—  Какие следы? — не на шутку испугался Молиар.— О каких следах вы говорите, госпожа?

—  Сознайтесь, господин   хитрец, вы тянете   руку к сундуку...

—  Он цел? — не выдержал Молиар.

—  Попался, господин хитрец!

Страшное волнение охватило Молиара. Он совершил недопу­стимое с точки зрения этикета: он схватил старуху за руку.

—  Он сохранился... сундук? Он уцелел? Где он?

—  Он там, где все бухарские ценности и сокровища,— сказала с усмешкой Бош-хатын, небрежно высвобождая руку. Она ничуть не оскорбилась наглостью Молиара, и он понял: старуха крайне заинтересована беседой с ним, и ей нет дела до каких-то там пу­стяков. Да, Молиар для чего-то был нужен Бош-хатын. Она явно рассчитывала на него.

И Молиар насторожился. Он счел за лучшее не задавать боль­ше вопросов и тем самым овладеть положением. Волей-неволей, после довольно долгого молчания, Бош-хатын пришлось заговорить.

—  Сундук, который привезли из Вабкента... Его забрали отту­да по приказу эмира, когда вы неожиданно уехали... сбежали из Арка... из-за... гм... разговоров о той француженке.

—  Я уехал совсем не потому. Это клевета. Это была клевета. Что с моими бумагами и делами? Что с сундуком?

—  Вместе с другими ценностями сундук увезли через Аму-Дарью и Каракумы в Мешед незадолго до гибели Бухары. Все увезли. Много верблюдов погрузили, много караванов.

—  И где же сундук теперь?

—  Вот это-то и надо вам выяснить... А теперь хватит колотить языком о зубы... Пиши, сын греха.

Прыгающей рукой Молиар писал.

Диктовала она неторопливо, деловито, тщательно сверяя циф­ры с извлеченными из-за пазухи ведомостями, лишь временами позволяя Молиару заглянуть в документы, написанные по-англий­ски, по-французски и по-русски, и перевести ей их содержание.

Не без ехидства она заметила:

—  Вы — редчайший  из  узбекских  базарчи!   Вы знаете  языки всяких безбожников ференгов.   Что, друг, попался?   Да, если бы его высочество эмир знал, кто у меня тут сейчас сидит в писарях, да знаешь, что бы с тобой тут сделали, а?

Знать, конечно, Молиар не знал, но догадывался. И его всего передернуло. Очень ему сделалось от всего невмоготу. И он даже перестал замечать тошнотворные запахи амбры, мускуса и пота, которые в изобилии источала царственная купчиха.

А она все подсчитывала и подсчитывала итоги, щелкая кос­тяшками казанских, инкрустированных рыбьим зубом бухгалтер­ских счетов, поблескивая искорками изумрудов и рубинов много­численных колец на пальцах.

И, наконец, когда от изнемогшего, окончательно запарившего­ся Молиара «осталось одно лишь ухо», Бош-хатын восклик­нула:

—  Так вот, господин Как Вас Там, вам   очень хочется загля­нуть в тот сундук?!

Молиар во все глаза смотрел на Бош-хатъш, но не спешил с ответом.

—  Вижу. Очень хочется.   Ну, так я вам помогу, но сначала... Что в сундуке? Деньги? Золото? Золотой песочек? А?

—  Планы разработки полезных ископаемых, то есть геологи­ческие запасы золота, нефти, драгоценных камней. Недаром я об­лазил все Кызылкумы. Топографическая съемка.  Опознаватель­ные знаки.

—  Не понимаю.

—  Боже правый! Бумаги дороже золота, дороже денег!

Он видел, впрочем, что Бош-хатын отлично разбирается и сама во всем этом.

—  Сколько заплатят за... бумажки в сундуке? — спросила оиа, прикидываясь равнодушной.

—  Кто?

—  Ну эти, ференги. Разные французы, англичане.

—  Если бы вернулись эмирские времена, концессия оценива­лась бы в миллионы, во много миллионов.

—  Ну, а если времена не вернутся? Что дадут за бумажки со­ветские власти? — Бош-хатын рассуждала вполне трезво. Она не очень-то верил а в победу Алимхана.

—  Боже правый! Откуда мне знать? Одно скажу — Советская власть за такие документы сделает любого знатным и уважаемым до скончания жизни.

—  Ага, хитрец хитрецов! Вот мы и договорились!

—  Боже правый!  Яснее ясного — вам, госпожа, надобны де­нежки, что лежат на эмирских счетах, а мне... ну, а мне бумаги, что в сундуке. Чего проще. По рукам, что ли!

—  Клянусь, хитрейший из всех хитрецов, смелый вы человек. А теперь, господин Как Вас Там, вот вам хорошая плотная бума­га, глянцевая   бумага. Писать бы на ней священное писание! Возьмите да перепишите сами — тут никому из дворцовых писа­рей доверять не стоит, — перепишите все письма и доверенности, которые продиктовали мои благородные уста, да так, чтобы ни эмир, ни его французская красотка не могли получить без меня ни одной гинеи. А я пойду да поразмыслю обо всем, чего вы тут мне  наговорили.  Возможно,  я  надумаю  послать вас  в Женив. Давно мне надо владеть всем, что лежит на банковских счетах. Не знаю, стоят ли чего бумажки в сундуке, но деньги на банков­ских счетах стоят того, чего стоят. Ну, а раз вам, господин Как Вас Там, понадобились бумаги в сундуке, так и быть, дам вам доверенность и на сундук. Садитесь и переписывайте да покраси­вее. Я уж вижу, хоть вы и русский и кяфир, а почерк у вас луч­ше, чем у любого калаифаттинского мирзы. Перепишите — я вас позову, приложу к письмам печать и поезжайте в Женив и еще куда нужно. А пока вы не напишете, никуда отсюда не пойдете!— закончила она неожиданно с угрозой.

Бош-хатын вышла. Скоро Молиару надоело писать: пальцы его задеревенели, в ногах от долгого сидения на мягком персидском ковре началось покалывание. Он встал, размялся и, вроде невзна­чай, подошел к приоткрытой двери. Когда и кто ее приоткрыл, он не заметил. Во время их разговора с Бош-хатын он твердо знал — дверь была заперта.