Александр Дюма - Сорок пять

– Кто знает? – сказал Генрих все с тем же задорным смехом.

Охотники миновали городские ворота, оставили Нерак далеко позади и уже с полчаса скакали по большой дороге, как вдруг Генрих, заслонив глаза рукой, сказал, обращаясь к Шико:

– Погляди, да погляди же! Мне кажется, я не ошибся.

– А что там такое? – спросил Шико.

– Видишь, вон там, у заставы местечка Муара, я, сдается мне, увидел всадников.

Шико привстал на стременах.

– Право слово, ваше величество, похоже, что так.

– А я в этом уверен.

– Да, это всадники, – подтвердил Шико, всматриваясь, – но никак не охотники.

– Почему ты так решил?

– Потому что они вооружены, как Роланды и Амадисы,[62] – ответил Шико.

– Дело не в обличье, любезный мой Шико; ты, наверно, уже приметил, глядя на нас, что об охотнике не следует судить по платью.

– Эге! – воскликнул Шико. – Да я там вижу по меньшей мере две сотни всадников!

– Ну и что же из этого следует, сын мой? Что Муара выставляет мне много людей.

Шико чувствовал, что его любопытство разгорается все сильнее.

Отряд, численность которого Шико преуменьшил в своих предположениях, состоял из двухсот пятидесяти всадников, которые безмолвно присоединились к королевской свите; у них были хорошие кони, добротное оружие, и командовал ими человек весьма благообразный, который с учтивым и преданным видом поцеловал Генриху руку.

Вброд перешли Жерс; в ложбине, между реками Жерс и Гаронной, оказался второй отряд, насчитывавший около сотни всадников; приблизившись к Генриху, начальник отряда стал, по-видимому, извиняться в том, что привел так мало охотников; выслушав его, Генрих протянул ему руку.

Продолжая путь, достигли Гаронны; так же, как перешли вброд Жерс, стали переходить Гаронну, но Гаронна намного глубже, неподалеку от противоположного берега дно ушло из-под ног лошадей, и переправу пришлось завершить вплавь; все же, вопреки ожиданию, всадники благополучно добрались до берега.

– Боже правый! – воскликнул Шико. – Что за странные учения устраивает ваше величество! У вас есть мосты и повыше и пониже Ажана, а вы зачем-то мочите латы в воде!

– Друг мой Шико, – сказал в ответ Генрих, – мы ведь дикари, поэтому нам многое простительно; ты отлично знаешь, что мой брат, покойный король Карл, называл меня своим кабаном, а кабан (впрочем, ты же ведь не охотник, тебе это неизвестно), кабан никогда не сворачивает с пути, а всегда идет напролом; вот я и подражаю ему, раз я ношу эту кличку; я тоже никогда не сворачиваю в сторону. Если путь мне преграждает река, я переплываю ее; если передо мной встает город, – гром и молния! – я его проглатываю, словно пирожок!

Эта шутка Беарнца вызвала дружный хохот окружающих.

Один только г-н де Морнэ, все время ехавший рядом с королем, не рассмеялся, а лишь закусил губу, что у него было признаком необычайной веселости.

– Морнэ сегодня в отличном расположении духа, – радостно шепнул Беарнец, наклонясь к Шико. – Он посмеялся моей шутке.

Шико мысленно спросил себя, над кем из них обоих ему следует смеяться: над господином ли, счастливым, что рассмешил слугу, или над слугой, которого так трудно развеселить.

Но над всеми мыслями и чувствами Шико преобладало изумление.

После переправы через Гаронну, приблизительно в полулье от реки, Шико заметил сотни три всадников, укрывавшихся в сосновом лесу.

– Ого-го! Ваше величество, – тихонько сказал он Генриху, – уж не завистники ли это, прослышавшие о вашей охоте и намеренные помешать ей?

– Отнюдь нет, – ответил Генрих, – на этот раз, сынок, ты снова ошибся; эти люди – друзья, выехавшие навстречу нам из Пюимироля, самые настоящие друзья.

– Тысяча чертей! Государь, в вашей свите скоро будет больше людей, чем вы найдете деревьев в лесу!

– Шико, дитя мое, – молвил Генрих, – я думаю, – да простит меня бог! – что весть о твоем прибытии успела разнестись повсюду и что люди сбегаются со всех концов страны, желая почтить в твоем лице короля Франции, послом которого ты являешься.

Шико был достаточно сметлив, чтобы понять, что с некоторого времени над ним насмехаются. Это не рассердило его, но несколько встревожило.

День закончился в Монруа, где местные дворяне, собравшиеся в таком множестве, словно их заранее предупредили о том, что король Наваррский проездом посетит их город, предложили ему роскошный ужин, в котором Шико с восторгом принял участие, ибо охотники не сочли нужным остановиться в пути для столь маловажного дела, как обед, и, следовательно, ничего не ели со времени выезда из Нерака.

Генриху отвели самый лучший дом во всем городе; половина свиты расположилась на той улице, где ночевал король, другая половина – в поле за городскими воротами.

– Когда же мы начнем охотиться? – спросил Шико у Генриха в ту минуту, когда слуга снимал с короля Наваррского сапоги.

– Мы еще не вступили в те края, где водятся волки, любезный мой Шико, – ответил Генрих.

– А когда мы туда попадем, сир?

– Любопытствуешь?

– Нет, сир, но сами понимаете, хочется знать, куда направляешься.

– Завтра узнаешь, сынок, а покамест – ложись сюда, на эти подушки, слева от меня; Морнэ уже храпит справа, слышишь?

– Черт возьми! – воскликнул Шико. – Он во сне более красноречив, чем наяву.

– Верно, – согласился Генрих. – Морнэ не болтлив; но его надо видеть на охоте, вот и увидишь.

День едва занялся, когда топот множества коней разбудил и Шико, и короля Наваррского.

Старый дворянин, пожелавший самолично прислуживать королю за столом, принес Генриху завтрак – горячее, обильно приправленное пряностями, вино и ломти хлеба, намазанные медом. Спутникам короля – Морнэ и Шико – завтрак подали слуги этого дворянина.

Тотчас после завтрака протрубили сбор.

– Пора, пора! – воскликнул Генрих. – Сегодня нам предстоит долгий путь. По коням, господа, по коням!

Шико с изумлением увидел, что королевская свита увеличилась еще на пятьсот человек. Эти пятьсот всадников прибыли ночью.

– Чудеса да и только! – воскликнул он. – Ваше величество, это уже не свита и даже не отряд, а целое войско!

Генрих ответил ему тремя словами:

– Подожди, подожди малость!

В Лозерте ко всей этой коннице присоединились шестьсот пехотинцев.

– Пехота! – вскричал Шико. – Пешеходы!

– Загонщики, – пояснил король. – Всего-навсего загонщики!

Шико насупился и с этой минуты хранил упорное молчание.

Раз двадцать устремлял он взгляд на поля, иными словами, раз двадцать у него мелькала мысль о побеге. Но ведь Шико, по всей вероятности, как представитель короля Французского имел почетную стражу, которой, по-видимому, было приказано тщательно охранять это чрезвычайно важное лицо, вследствие чего каждое его движение сразу повторяли десять человек.