Александр Дюма - Шевалье де Сент-Эрмин. Том 2

Внезапно в том месте, где земля, до сих пор ровная, начала уходить в горы, молодые люди различили какие-то тени, которые, перепрыгнув через канаву, появились на дороге.

— Faccia in terrai[121] — раздался крик.

А так как оба привстали, сверкнул выстрел, и пуля, пройдя между ними, вонзилась в стенку экипажа; тот из путешественников, который отказывался назваться, даже не вскинув карабин на плечо, словно стрелял из пистолета, ответил выстрелом на выстрел.

Раздался пронзительный крик, и послышался шум падающего тела…

Сейчас же оба путешественника бросили свои факелы перед собой на десять шагов, так что они осветили путь, и при этом свете можно было различить четыре или пять человек, метавшихся и останавливающих экипаж, а один даже повис на поводьях.

— Отпусти лошадь, каналья! — закричал ему Мане. И выстрелом из пистолета уложил разбойника рядом с его товарищем.

Тотчас же раздались три выстрела: одна из пуль сбила меховую шапку с головы Мане, а вторая едва задела плечо его товарища. Но тот вторым выстрелом из карабина уложил на землю третьего разбойника. Остальные уже и не помышляли ни о чем кроме бегства, но двое выскочили из экипажа, держа в руке каждый по пистолету. К несчастью для разбойников, занимался рассвет, а молодые люди в быстроте бега могли состязаться с самой Аталантой[122].

Мане, преследуя одного из разбойников, во второй раз выстрелил в него; тот оступился и попытался вытащить из-за пояса кинжал, но, прежде чем преуспел в этом, почувствовал на своей груди острие сабли Мане. Разбойник, которого преследовал второй путешественник, чувствуя, что его догоняют, достал из-за пояса пистолет, обернулся и выстрелил, — но пистолет дал осечку. И тут же почувствовал, как пальцы преследователя железной хваткой вцепились в его горло, а к виску приставлен холодный ствол пистолета.

— Я мог бы убить тебя, — сказал ему путешественник, — но мне доставит удовольствие выставить тебя на обозрение, как медведя в наморднике, перед теми, кто еще считает разбойников храбрыми. Пошли, друг Мане, и пощекотите-ка кончиком вашей сабли всех этих фасьятеров, чтобы они помогли нам связать руки этим бездельникам.

При этих словах почтарь и двое всадников, которые скакали по обеим сторонам экипажа, поняв слова как приказ, спрыгнули с лошадей и упали перед ними на землю, но только почувствовали на своих спинах саблю Мане, как проворно вскочили, спрашивая при этом:

— Что угодно сеньорам?

— Веревки, — ответил Мане. — И скрутите-ка покрепче этих молодцов.

Они повиновались; двоих разбойников сунули в экипаж; собрали карабины и пистолеты, которые после произведенных из них выстрелов путешественники побросали на землю, — теперь их вновь зарядили, опасаясь нового нападения. Двое путешественников пошли пешком по обеим сторонам своего экипажа, оставив на главной дороге три трупа.

— Ах, черт возьми, мой дорогой друг, — сказал Мане, взяв в руку воду и поднимая фуражку своего товарища, — вы просили меня быть вашим крестным отцом, — я думаю настал тот момент, когда можно приступить к обряду крещения. Во имя Баярда, кавалера Ассаса и маршала Тюренна я крещу вас и нарекаю именем Лев. Вы, черт возьми, заслужили это имя. Граф Лев, обнимите своего крестного!

Граф Лев со смехом обнял своего крестного отца, и оба пешком направились в сторону Террачины, конвоируя своих пленников, связанных в экипаже, и конвоируемые в свою очередь двумя верховыми почтарями, которые все еще бледнели π трепетали от страха.

CIV

ФРА ДИАВОЛО

Незадолго до белевшего Анксура, как называл его Вергилий[123], или пыльной Террачины, как мы привыкли менее поэтично его называть, располагался французский сторожевой пост, охранявший границу римской области.

Наших путешественников сейчас же обступили со всех сторон, поскольку в них с первого взгляда признали французов; их соотечественники, увидев их идущими пешком, поначалу полагали, что экипаж пуст. Загадка разрешилась, когда из экипажа вынули связанных пленников, любопытные сразу их окружили.

— Отлично, — сказал сержант, командовавший постом, — вот это я понимаю, дичь. Господин офицер, препроводите их в Неаполь, эти господа окажутся там в хорошей компании себе подобных.

Молодые люди достигли Террачины и остановились в «Отеле де ля Пост».

Перед воротами прогуливался офицер. Мане к нему подошел.

— Капитан, — обратился он к офицеру, — я — капитан Мане, адъютант великого герцога Бергского, генерала[124] Мюрата.

— Могу ли я чем-нибудь быть полезен для вас, дорогой друг? — спросил офицер.

— Мы были остановлены на расстоянии половины лье отсюда группой из шести разбойников, из которых убили троих; если вам угодно будет их захоронить, чтобы их трупы не породили заразу, вы найдете их на дороге мертвыми или вроде того. Двоих мы взяли в плен. К ним вы можете приставить часового, да не забудьте сказать, чтобы он при первом же движении вспорол им животы штыком, а мы сможем наконец-то позавтракать, и будет очень любезно с вашей стороны, если вы его с нами разделите. Вы мне покажете, где нам позавтракать, а я вам — содержимое нашего экипажа.

— Черт, — ответил офицер, — предложение слишком заманчивое, чтобы отказываться.

И он тотчас же приказал двоим своим солдатам встать по обе стороны экипажа; не было забыто и предложение об использовании штыка.

— А теперь, — сказал офицер, — окажите мне честь и представьте меня своему спутнику, чтобы я мог назвать ему мое имя, полагаю, неизвестное вам обоим. Я — капитан Санти.

Вдвоем они вошли на кухню постоялого двора. Там они и встретили графа Льва, склонившегося над краном с водой и умывавшего лицо и руки.

— Мой дорогой граф, — обратился к нему Мане, — я представляю вам капитана Санти, который только что приставил к нашим пленникам двоих охранников. Капитан Санти, представляю вам графа Льва.

— Хорошее имя, сударь, — сказал капитан Санти.

— И вполне заслуженное, ручаюсь вам, — добавил Мане, — видели бы вы это: два выстрела и два трупа; что же до третьего, то он даже не захотел его убивать — его богатое воображение подсказало, что беднягу можно взять живьем. Он схватил вот этой беленькой ручкой, которую вы видите, его за горло и сжал его; тот попросил пощады, и дело было сделано.

К его рассказу с возрастающим вниманием прислушивался трактирщик: с увлечением ребенка закручивавший вокруг пальцев ватный колпак и одновременно, вытянув руки, все пытавшийся надеть его, как положено доброму хозяину.