Ксавье де Монтепен - Владетель Мессиака. Двоеженец

— Вероятно, твоего осла.

— Вы всегда насмехаетесь надо мною. Но я видел… видел… то, что я там видел, переходит границу возможного.

— Кого же ты там увидел, в конце концов?

— Мою жену!

— Инезиллу?

— Ее самую. Кровь ударила мне в голову, я свалился с лестницы и прибежал к вам.

Это странное открытие, после того, что уже знал кавалер, удивило его только наполовину. Но он чувствовал, что надо как-то успокоить Бигона.

— Ты пьян, — сказал он испуганному лакею. — Ты просто увидел в зеркале собственную физиономию и вообразил, что видишь жену. Дай мне уснуть, и тебе я посоветовал бы идти проспаться.

Услышав эти слова, Бигон опешил и потихоньку выбрался из красной комнаты.

IX

Если в течение описанной только что ночи кавалер Телемак де Сент-Беат спал мало, то его слуга Бигон, говоря честно, вовсе не спал. Не только увидеть, но даже предполагать, что ему померещилась его жена, убежавшая с сержантом, было для него обстоятельством далеко не успокоительным.

— Per le cabeza de Diou! — воскликнул он на своем странном жаргоне, наполовину гасконском, наполовину испанском, — я не спорю, я точно пьян, но я ее видел, видел слишком даже хорошо; невозможно было мне не узнать ее лица и манер. Инезилла стояла против зеркала точно так же, как делала это, когда была женой купца, госпожой Бигон.

И бывший купец с досады вырвал из своей головы порядочный клок волос. Только в особенных случаях жизни он расходовал свои волосы подобным образом. Но для успокоения читателей, из которых, быть может, найдутся и такие, которые пожалеют даже волосы Бигона, мы обязаны сказать: больше или меньше одним клоком на голове почтенного экс-негоцианта, собственно, значило для него очень мало; у него были такие богатые волосы, что им мог позавидовать любой негр или баран-меринос. В молодости Бигона просто вешали за волосы, и, вероятно, поэтому он всего упорнее веровал в справедливость басни про Авессалома.

Соображая все случившееся с ним, Бигон был уверен, что видел именно свою жену, но небольшая доля сомнения еще оставалась в его душе.

— Случаются в жизни и такие удивительные вещи, — ворчал он. — Если бы только я мог удостовериться… Но, впрочем, черт бы побрал мою бабу, она это или не она сидит в башне Монтейль.

После такого истинно философского решения Бигон попробовал было уснуть, но и на этот раз без успеха. Услышав, как пробило четыре часа, он вскочил и снова побежал в комнату к своему господину.

В коридоре он натолкнулся на какого-то человека, который нес платье.

— Неуклюжее животное! — крикнул на него Бигон. — Куда это ты спешишь?

— К господину кавалеру Телемаку де Сент-Беату.

— К нему! И это старое платье несешь к нему?

— Метр Бигон! Это не старое платье, а самое новомодное и богатое одеяние.

— Карамба! Кому принадлежит весь этот гардероб?

— Господину кавалеру Телемаку де Сент-Беату.

— Быть не может!

— А между тем, это воистину так.

— Гм! Очевидно, он рискнул моими шестьюдесятью пистолями и приобрел эти тряпки, — заворчал достойный слуга, бывший пономарь и купец из города Аргеля. — Я намылю ему за это шею! Я не промолчу…

И Бигон вошел в красную комнату вслед за служителем, принесшим платье. Кавалер сидел в кресле и посматривал с меланхолической грустью на свою истасканную несчастную одежду, грязные лоскутья которой заставляли его плакать.

При виде двух человек, вошедших в комнату, не испросив предварительно дозволения, он едва не рассердился. Но хотя Телемак де Сент-Беат и был гасконец, он отлично умел владеть своим характером.

— Что вам здесь нужно, друзья мои? — спросил он совершенно спокойно.

— И вы не догадываетесь, зачем я явился! — возразил Бигон. — Это уже непозволительное фанфаронство. Признаюсь, я не совсем хорошо знаю ваш характер…

— Что ты плетешь, глупец?

— Вот еще что? Посмотрите, я же и глупец! В моих жилах кровь леденеет от одной мысли. Великодушно я одолжил вам шестьдесят пистолей, и вы их все потратили на тряпки. Это очень наивный поступок, господин кавалер!

Телемак де Сент-Беат взял свой палаш, обнажил его и положил на стол, а ножны сжал в руке и самым ласковым голосом ответил Бигону:

— Совсем не могу понять, о чем ты говоришь, друг мой. Твой язык какой-то нынче особенный, неприличный. Полагаю, это оттого, что я поступаю с тобой чересчур мягко. Больше этого не случится. На будущее я это учту. Буду поступать иначе.

И ловко схватив оторопевшего метра Бигона за воротник, кавалер принялся проворно отсчитывать ему удары ножнами палаша по спине. Напрасно несчастный пытался вырваться; жилистый и ловкий гасконец имел железные руки.

— Помилуйте! Помилуйте! — кричал Бигон.

— Ты очень уж фамильярен со мной, — продолжая бить, приговаривал кавалер. — Вот же тебе еще, шельма! Вот тебе еще, дурак!

— Господин Телемак де Сент-Беат! — кричал Бигон. — Пустите меня, я вам уступаю десять пистолей.

— Вот тебе за десять пистолей! Вот тебе!

— Уступаю двадцать пистолей.

— Получи же за двадцать! Получай за двадцать.

На минуту Телемак де Сент-Беат приостановил экзекуцию, но не выпустил из рук воротник своего слуги.

— О, выпустите меня, умоляю вас, мосье Телемак!

— Не будешь болтать лишнего?

— Буду совершенно немым.

— Очень хорошо. Оправься и одевай меня.

— А эти новые одежды?

— Они мне не принадлежат.

— Может ли это быть?!

— Не забывай, что ножны от палаша под рукой.

Бигон умолк.

— Позвольте доложить вам, — почтительно произнес лакей, принесший платье, — мой господин, граф Каспар д'Эспиншаль, прислал эти одежды в ваше распоряжение и надеется, что вы не обидите его отказом воспользоваться ими.

— Скажи графу, — ответил он, — что хотя я беден, во всяком случае, ни от кого милостыни не принимаю.

— Милостыня, вот скверное слово! — произнес чей-то свежий и приятный голос. И вслед за этим в комнату явился богато одетый и вполне вооруженный граф Каспар д'Эспиншаль.

Величественный вид его почти ослепил Телемака де Сент-Беата. Неверный свет лампы, смешиваясь с наступающим дневным светом, придавал его высокой фигуре почти исполинские размеры, а воинские украшения чрезвычайно шли ему. Он очень напоминал страшных рыцарей времен Людовика Святого.

Сравнивая себя с графом, гасконец невольно вспомнил басню о лягушке и воле. Но он скоро преодолел смущение и спросил:

— Как же я могу назвать иначе то, что вы, граф, хотите сделать для меня?