Мишель Зевако - Сын шевалье

— А вам не стоило бы так скакать по комнате, — перебила его Перетта. — Посидели бы, сударь, спокойно, право, лучше бы было.

— Э! — спохватился Жеан. — Это что ты там делаешь?

— А вы разве не видите? Корпию щиплю, бинты готовлю.

— Это еще за каким дьяволом?

— Перевязать вас, сударь, надо.

— Я же совсем здоров!

— Почем вы знаете? Вы, может, сами не понимаете, какие у вас тяжелые раны.

— Да ничего со мной не случилось! Вот ведь дьявол!

— Посмотрим, посмотрим! — ласково, но упрямо возразила Перетта.

— А она что там делает? — спросил Жеан, кивнув головой на Мартину (та возилась с чем-то в углу).

— Стелет вам постель и готовит ужин. Вот только сможете ли вы кушать из-за ран?

— Ты что же, думаешь, я тебя объедать собираюсь? — с шутливым негодованием спросил Жеан.

Она все так же строго и бесстрастно поглядела на него:

— Вы за мной и за матушкой, сударь, ухаживали много недель, ни на миг не отлучались. Без вас мне бы в живых не бывать. А мы ведь вам совсем не родня, хоть вы меня и зовете сестричкой. Мыто, сударь, много лет жили на ваш счет. А я за вами всего пару часов поухаживаю да пару деньков вас покормлю. Вот и судите, в расчете мы будем или нет.

— Да мне это не нужно совсем!

— Вот оно как! — с невыразимым достоинством произнесла Перетта. — Вы, значит, нами, маленькими людьми брезгуете?

— Что ты говоришь такое! — возмущенно воскликнул Жеан.

— Так уж позвольте мне осмотреть ваши раны.

Жеан ласково улыбнулся:

— Сестричка, от всего сердца благодарю тебя — только мне, видишь ли, некогда заниматься всякими пустяками. Мне пора, я уже отдохнул.

Перетта тихонько вздохнула; пальцы ее невольно дрогнули. Она отложила на стол тряпки, которые разрывала на бинты, и сказала:

— Ну куда вы пойдете в таком виде? И думать об этом нечего. Вы только поглядите на себя, сударь: камзол весь порван, от штанов одни лохмотья остались — на что это похоже? А что вы сами весь в крови, я уж и не говорю!

У нее был такой вид, словно она сама была хозяйкой этой одежды и страдала теперь от невосполнимых убытков.

Жеан не без грусти посмотрел на свое изодранное платье. Какие-то там царапины его совсем не огорчили, но потеря камзола была чувствительна: мы ведь знаем, сколько у него оставалось денег. Впрочем, раны тоже беспокоили его, хоть он и не хотел в этом признаться.

Перетта поняла его взгляд.

— Завтра я вам куплю приличную одежду, — решительно объявила она. — А то как же вам такому оставаться?

Жеан с деланой беспечностью пожал плечами и довольно твердо возразил:

— Как хочешь, а мне надо идти. Я уже и так много времени здесь потерял. Прощай пока, Перетта. Я скоро вернусь и в долгу у тебя не останусь.

Он взял девушку за руку. Она опять побледнела, отняла руку и как-то особенно бесстрастно произнесла:

— Куда же вы спешите в такой час? Глядите: скоро ночь на дворе! Пора уже и свет зажигать.

— Так и есть! — в ярости воскликнул Жеан. — Проклятье! Я опоздал! А, негодяй Кончини, дорого ты мне за это заплатишь!

Он заметался по комнате, с грохотом опрокидывая попадавшиеся на пути табуретки, топая ногами, стуча кулаком по столу и изрыгая проклятья по адресу неведомых врагов…

Перетта тем временем собрала бинты и держала их так, как будто сейчас-то и начнется перевязка. Наконец Жеан остановился; Перетта присела напротив него. Чуть побледнев, но все так же строго и хладнокровно, она поглядела большими ясными глазами прямо ему в лицо и спросила:

— А вы, случайно, не в Монмартрское аббатство так спешите?

Жеан чуть не вскрикнул от неожиданности.

— Почему ты спрашиваешь? — ответил он, кое-как сдержав себя.

— Так… — сказала девушка равнодушно (только голос ее еле приметно дрожал). — Я подумала: вдруг вам нужно что-то разузнать о тех местах? Я бы вам все и рассказала, чтобы вам самим в гору не лезть. А лезть вам туда не стоит, не то ничего у вас не получится.

Сначала до Жеана не вполне дошел смысл ее слов. Он понял только одно: Перетта что-то может рассказать ему об аббатстве.

— Так ты хорошо знаешь те места? — живо спросил он.

— Как не знать! Монмартрские монахини — самые лучшие мои заказчицы. Из-за них я сюда и переехала.

— Значит… Значит, тебя пускают в монастырь?

— Конечно, пускают. Я каждую неделю туда хожу.

— А когда пойдешь в следующий раз?

— В среду.

— Через пять дней… Нет, долго ждать!

И Жеан — тот самый Жеан Храбрый, что бестрепетно сопротивлялся двум десяткам наемных убийц, не поморщившись, терпел боль множества ран и отказался от перевязки — вдруг бессильно опустился на стул, уронил голову на руки и зарыдал, словно ребенок.

Перетта долго безмолвно смотрела на него. Она вся побледнела, но не проронила ни слезинки.

Ее невинная мечта о счастье давно разбилась, развеялась прахом: вот уже несколько месяцев, как она принесла в жертву свою любовь… Но до чего же мучительно видеть возлюбленного, который на твоих глазах рыдает из-за другой! Сердце у Перетты кровью обливалось.

«Как же он ее любит!» — думала она.

И все-таки Перетта не заплакала: она была мужественная девушка. Она даже осудила себя за свое огорчение (а разве могла она не огорчиться?) «Или я не знала, что Жеан мне не ровня? Так что же теперь горевать? И то уже хорошо и почетно, что я навеки останусь ему любимой сестрой… А если он еще будет мне обязан своим счастьем… «

Перетта пришла в себя и опять приблизилась к Жеану. Бинтов она меж тем из рук не выпускала.

— Что же, сударь, позволите перевязать себя?

— Да все, что хочешь, Перетта, — только расскажи мне о ней!

— И расскажу, и делом вам помогу. Вы, сударь, не тревожьтесь: мы с вами ее выручим. Не появись вы здесь, я бы завтра же сама за вами послала.

— Перетта! Ты ангел!

Глава 41

УЗНИЦА МОНМАРТРСКОГО АББАТСТВА

Бертиль заперли в домике из двух комнат: спальня и маленькая молельня. Мебель была удобная, даже изысканная. Если бы не решетки на окнах, так даже и не скажешь, что тюрьма, а тем паче — могила, как грозилась Леонора Галигаи.

Первые два дня Бертиль держали взаперти. На третий ей объявили: задержана она по королевскому указу — впрочем, ненадолго: месяца на три-четыре. Условия заключения будут сколь возможно мягки. От восхода до захода солнца дверь домика не запирается — узница сможет ходить куда вздумается, но в пределах некоторой определенной границы. Бертиль предупредили: любая попытка бежать или вступить с кем бы то ни было в беседу непременно окажется пресечена. Наказание последует суровое: в лучшем случае ее без пощады запрут на крепкий засов, лишив даже тени свободы.

С этого часа Бертиль и в самом деле могла свободно выходить из домика, но стоило ей подойти к какой-то незримой черте, как перед ней тут же появлялись две сильные на вид незнакомки в полусветском-полумонашеском платье. Они не произносили ни единого слова — только делали глубокий книксен и улыбались, стараясь изобразить любезность. Все было понятно без слов.