Прусская нить - Денис Нивакшонов
Лены слышно не было — и это было правильно. За два дня до свадьбы невесте уже не положено появляться на людях без нужды. Она сидела в своей комнатке с тётками и подружками, перебирала приданое, принимала поздравления от забегающих по очереди соседок. Анна то и дело отлучалась к ней, носила то пирожок, то взвар, то просто посидеть рядом, погладить по голове.
Николаус в эти предсвадебные дни чувствовал себя лишним в собственном доме. Бабье царство — туда мужикам ходу нет. Он с утра уходил в мастерскую, возвращался к вечеру, когда гости понемногу расходились, и только тогда видел дочь — усталую, разрумянившуюся от волнения и чая, но счастливую.
Вечером накануне свадьбы Николаус зашёл попрощаться — наутро Лена должна была ночевать уже у будущей свекрови, таков обычай. Лена сидела у окна в своей комнате, уже без платка, с распущенными волосами — Женни велела на ночь волосы льняным маслом смазать, заплетать по-особому, чтобы утром легче укладывать.
— Ты чего не спишь? — спросил Николаус с порога.
— Не спится, папа, — Лена пожала плечами. — Всё думаю.
— О чём?
— Обо всём. — Лена помолчала и вдруг спросила: — А ты, когда женился, боялся?
Николаус усмехнулся. Он помнил то утро — ясное, прохладное, осеннее. Как Йохан ворчал, поправляя на нём новый тёмно-синий камзол. Как Анна сошла вниз в тёмном бархатном платье, с веточками розмарина и мяты в руках — для памяти и верности. Как они стояли у алтаря в церкви Святой Елизаветы, и солнечные лучи сквозь цветные стёкла рисовали на каменном полу пёстрые пятна. И её глаза — серые, спокойные, смотревшие на него с твёрдой, взрослой решимостью идти рядом.
— Боялся, — сказал он. — Но не того, что думаешь.
— А чего?
— Что не справлюсь. Что мама разглядит во мне что-то такое… — он не договорил. — Глупости всё это. Страх — он только в голове. А сердце своё слушай. Оно не обманет.
Лена кивнула, принимая это как благословение.
— Давай отдыхай, — сказал Николаус. — Завтра день долгий.
Он уже повернулся уходить, когда Лена окликнула его:
— Пап?
— Что?
— Я рада, что ты вернулся.
Николаус замер на пороге. Лена говорила ему эти слова и раньше — в суете будней, за обедом, когда он чинил ей башмак или приносил гостинец с ярмарки. Но сейчас, накануне её ухода в чужой дом, в голосе дочери звучало что-то другое. Не благодарность за подарок, не дежурная вежливость. А то главное, чего он ждал все эти три года.
— Я тоже, дочка, — ответил он не оборачиваясь. — Я тоже.
Утро свадьбы началось затемно. Женни Вейс явилась в дом, когда первые петухи ещё не успели откричать, растолкала всех, разогнала по углам и взяла командование на себя.
— Анна, не стой столбом, тащи муку, ядрёную, просеянную дважды. Иоганн, марш во двор, наруби лучины, печь топить будем не на шутку. Николаус, чего сидишь? Иди-ка лучше дров подбрось в очаг, да воды натаскай, сейчас такое начнётся — не продохнёшь.
— А что начинается? — спросил Николаус, натягивая рубаху.
— А то и начинается, — Женни поджала губы, но в глазах плясали весёлые искорки. — Суп варить будем. Утренний. По-нашему, по-немецки. Чтобы гости, значит, подкрепились перед церковью, да и невесте сил набраться.
Она уже хозяйничала у печи, засучив рукава, и вскоре по дому поплыл наваристый дух — хлебный суп на мясном бульоне, сдобренный луком и кореньями. Женни сыпала в чугунок пригоршни сухарей, помешивала длинной деревянной ложкой и приговаривала:
— Это не просто еда, это обычай. Хлеб — он единство даёт. Кто с нами суп ест, тот за молодых душой болеть будет.
К рассвету в дом начали собираться первые гости — ближайшая родня, крестные, самые близкие друзья. Во дворе расставляли лавки, выкатили бочонок с пивом, женщины хлопотали у столов. Шум постепенно нарастал.
Лена всё это время сидела в своей комнате, куда никому, кроме самых близких, входа не было. Там, при запертых дверях, подруги и тётки совершали главное таинство — одевание невесты.
Николаус в этой суете был сам не свой. Он топтался во дворе, перебирал поленья, пинал незадачливого петуха, который лез под ноги. Готфрид, пришедший с раннего утра, подсел к нему на лавку, крякнул:
— Нервничаешь? — спросил Готфрид, подсаживаясь на лавку.
— А ты не нервничал, когда Анну замуж отдавал? — ответил Николаус.
Готфрид усмехнулся, почесал затылок.
— Я? Я тогда переволновался так, что сам ничего не соображал. Хорошо, хоть твой товарищ Йохан рядом был — и порядок блюл, и тосты говорил, и за всем следил. Почитай, за браутфюрера отработал.
— За браутфюрера? — переспросил Николаус. — Это кто такой?
— Ну, распорядитель свадебный, — пояснил Готфрид. — Обычай такой: чтоб был человек, который свадьбу ведёт, молодых оберегает, порядок блюдёт. У нас в старых семьях без этого нельзя. А у вас с Анной тогда дружка не было, ты сам за всё отвечал, да Йохан помогал.
Николаус кивнул, вспоминая.
— Йохан тогда и камзол мне помогал надевать, и за столом рядом сидел, — сказал он. — Но чтобы специальный человек — такого не было.
— Так то ж ты чужак был, — Готфрид хлопнул его по плечу без обиды, скорее по-свойски. — Анна-то наша, Вейсов, а для тебя поблажку сделали — жених пришлый, безродный, какие уж там обряды. Сами понимали: не до жиру, быть бы живу. А у Лены всё иначе. Она хоть и Гептинг по отцу, а кровь в ней наша, вейсовская, да и Беккеры — семья старинная, уважаемая. Тут уж по-настоящему надо, со всеми обычаями. Кто у вас будет? Я думал, может, Иоганна поставим? Он парень видный, речь держать умеет.
Николаус задумался. Действительно, нужен был человек, который поведёт свадьбу, будет следить за порядком, говорить тосты, отгонять нечистую силу. В старые времена, говорят, браутфюрер даже мечом на пороге церкви кресты чертил, чтобы молодых сглаз не взял.
— Иоганн, — решил он. — Кому ж ещё, как не брату.
Когда солнце поднялось достаточно высоко, Женни велела накрывать на стол. В горницу внесли миски с дымящимся утренним супом, нарезали свежий хлеб, выставили крынки с молоком. Гости — теперь их собралось уже под сорок человек — расселись кто где: за столом, на лавках вдоль стен, на принесённых с улицы табуретах.
Лена в это время уже была одета. Женни, Анна, Марта и две другие тётки колдовали над ней последние полчаса, и вот
