Поль Феваль - Королева-Малютка

Произнесенное Медором имя заставило Жюстена резко вскочить на ноги, тряхнув волосами, как лев – гривой.

Он в одно мгновение стал другим человеком. Его глаза блестели, он выпрямился во весь рост.

Медор изумленно уставился на хозяина комнаты, который тщетно пытался выговорить это имя – «мадемуазель Сапфир»; тщетно – потому что слова застревали у него в горле.

Он положил руки на плечи Медора и таким голосом, словно его душили, ухитрился вымолвить:

– Она… Она… Это она… Это моя дочь!

Медор остолбенел. У него появилось подозрение – не сошел ли бедняга с ума?

– Это моя дочь! – повторял тем временем Жюстен все громче и громче. – Это моя дочь! Моя дочь! Моя дочь!

Он схватил бумаги Эшалота и стал судорожно перелистывать их в поисках имени, одновременно мечась из угла в угол по своей берлоге.

Наконец он замер прямо перед Медором, пораженный внезапно пришедшей ему в голову мыслью, и сказал голосом таким же глубоким, как его гнев:

– Ах, так! Значит, теперь он хочет мою дочь! Отведи меня в особняк этого человека, – добавил он, сделав шаг к двери и как будто успокоившись.

– Но… – забормотал Медор.

– Ну что? Что? Веди меня, я так хочу!

– Хотеть хорошо, – прошептал Медор, – но в этот дом не так-то просто войти – во всяком случае, таким людям, как мы с вами.

Жюстен оглядел свои грязные лохмотья и густо покраснел.

– Я уже пробовал, – снова заговорил Медор, – и даже… Мне пришла в голову одна идея: я положил портрет Глорьетты в конверт и отнес его в особняк.

– А-а, так это ты? – сказал Жюстен. – А я искал этот портрет!

Он протянул Медору руку и прибавил:

– Он принадлежит тебе так же, как и мне!

– Двери заперты, – продолжал Медор, – войти невозможно. Я возвращался туда трижды, и я думаю, что, может быть, мое письмо попало в руки этого человека.

– И все таки войти надо! – вслух подумал Жюстен. Брови его нахмурились, было видно, как терзает его непривычная работа мысли.

– Пошли! – сказал он вдруг.

И шагнул за порог – босой, с непокрытой головой.

Он спустился по лестнице, пересек пустырь и остановился перед довольно большой лачугой, украшенной объявлением следующего содержания:

«Мадам Барба Малер, домовладелица, сдача внаем».

– Подожди меня здесь, – сказал он Медору. И открыл дверь.

Барба Малер по прозвищу Любовь-и-Удача, глава старьевщиков, сидела в своем «кабинете» перед регистрационным журналом, страницы которого были покрыты совершенно неразборчивыми каракулями. Рядом с ней стояла бутылка вина и до половины налитый стакан. Известно, что алкоголь, который для одних людей – отрава, другим лишь помогает нагулять жирок. Барба Малер отличалась отменным здоровьем и изумительной яркости румянцем, украшавшим ее круглую физиономию.

– Ты пришел заплатить за жилье? – спросила она, увидев Жюстена. – Как жаль видеть тебя умирающим от жажды, когда ты мог бы закладывать здесь за галстук с утра до вечера… как я, мой котик, а?

И она, подкрепляя свои слова делом, шумно отхлебнула из стакана.

– До чего же хорошо! – добавила она, причмокнув. – Да и желудок укрепляет, не то что та дрянь, которую ты пьешь, скелетик, роя себе могилу.

– Я пришел сказать вам, – ответил Жюстен, – что мне нужны двадцать луидоров.

– Двадцать луи? – повторила она. – Только и всего? Да тебя в порошок сотрут, в ступке истолкут – и то не вытащат из тебя даже двадцати франков, мой цыпленочек!

– Мне нужны двадцать луидоров, – повторил Жюстен, – и я пришел взять их у вас взаймы.

– Ну-ну, милейший! – от души рассмеявшись, воскликнула Барба. – Вот это шутка!

– Вы часто предлагали мне, – холодно продолжал Жюстен, – писать для вас бумаги.

– Конечно, но ты же не хотел, потому так и обнищал.

– За эти двадцать луидоров я буду составлять для вас бумаги столько времени, сколько вам будет угодно.

Толстуха налила себе еще вина.

– А ты подпишешь документ, дружище? – спросила она.

– Да, – ответил Жюстен, – подпишу.

В маленьких глазках Барбы Малер засветились лукавые огоньки. Она явно торжествовала.

В этих фантастических, призрачных краях, куда омнибус довезет вас всего за шесть су, но которые более удалены от цивилизации, чем прерии Америки, люди имеют совершенно особое представление о ценности контрактов, и всякая гербовая бумага вызывает у них суеверное уважение.

Для них все, что подписано, – священно. Подпись, под каким бы безумным документом она ни стояла, является для них твердой гарантией, подтверждением непреложной истины – в отличие от произнесенного слова, которое они обычно почитают ложью.

– Садись-ка вот сюда, малыш, – сказала Барба, подтолкнув ногой стул, – и пиши то, что я тебе продиктую.

Жюстен сел.

– Я не дура, – продолжала Барба, – знаю, что такое незасвидетельствованный договор, и меня не надуешь. Возьми гербовую бумагу вон там, в левом ящике, и не делай клякс.

И она продиктовала следующее:

«Я, нижеподписавшийся, Жюстен… – Есть у тебя фамилия? Тогда напиши и ее… – обязуюсь служить мадам Барбе Малер, домовладелице, в качестве писца и вообще выполнять все ее поручения в течение четырех лет за жалованье в размере шестисот франков в год, без харчей и права на жилье, и я заявляю, что получил сегодня, 19 августа 1866 года, все мое жалованье за вышеупомянутые четыре года, наличными сполна, без векселя».

– «Векселя», – повторил последнее слово Жюстен, дописывая договор.

– Перечитай мне это, цыпленочек! – Жюстен прочел вслух написанное.

– Хочешь расписаться за двадцать луи? – спросила Барба Малер. – Деньги нынче дороги, а я удержу с тебя всего две тысячи франков.

Она смеялась. Жюстен подписал.

– До чего глупы эти философы! – сказал Барба, придя в восторг от заключенной ею сделки. – Хотя, может, я все-таки в конце концов окажусь в дураках – если ты года через два протянешь ноги.

Она достала из ящика четыреста франков и вложила их в руку Жюстена.

– Начнешь завтра, в шесть утра.

– Нет, – ответил Жюстен, – через три дня.

– Ладно, – сказала она. – Тебе и впрямь нужно время, чтобы напиться впрок. Через три дня, договорились.

Жюстен вышел.

В прихожей он встретился с Медором, пожал ему руку и произнес всего два слова:

– Мы войдем!

XVII

ЗАПАДНЯ

Утром того же дня, около восьми часов, мадемуазель Сапфир, одетая по обыкновению очень просто и даже, можно сказать, бедно, стояла на коленях в приделе Пресвятой Девы церкви Сен-Пьер-дю-Гро-Кайу. Ее роскошные светлые волосы, гладко причесанные, были упрятаны под маленькую шляпку из черной тафты без единого цветочка; на ней было платье из черного шерстяного муслина и короткая накидка из той же ткани.