Михаил Шевердин - Перешагни бездну

По обыкновению, мистер Эбенезер Гипп едва не чертыхнулся. Он не был   дипломатом.   Тем не менее   он   сдержался,   с трудом и проклятию сорваться с губ. Он понимал, что лучше сдер­жаться.

—  Чему же вы так удивились, господин министр?

—  Нам известно, сэр. что их высочество Сеид Алимхан — да будет с ним мир! — собственнолично соизволил просватать свою дочь принцессу Монику-ой за его высокопревосходительство госпо­дина командующего силами ислама, амирлашкара Ибрагимбека Чокобая. Слово обещания эмира Бухары незыблемо! И что же скажет ныне их высочество, когда до них дойдет весть о столь не­достойном событии, лицезреть каковое нам пришлось здесь, во дворце Хасанабад?

И он низко поклонился. И в этом глубоком подобострастном поклоне чувствовались ирония, издевка, возмущенный протест.

Ничего не скажешь — Юсуфбай Мукумбаев отличался удиви­тельным тактом. Он резкого слова никогда никому не сказал. Вот и сейчас, все еще кланяясь и пятясь задом, он проследовал к две­рям. Два боя в белых одеждах и белых тюрбанах почтительно рас­пахнули тяжелые, невероятно высокие резные створки, и полно­мочный министр удалился, все так же пятясь, из банкетного зала.

Всем своим видом Мукумбаев показывал, что считает невоз­можным оставаться там, где попираются прерогативы его хозяина и сюзерена.

И хотя глаза разъяренного мистера Эбенезера застилала ка­кая-то пелена, он это понял. Понял он еще и то, что Юсуфбай Мукумбаев не поедет в кундузский Сиаб в ставку Ибрагимбека и предоставляет мистеру Эбенезеру и Англо-Индийскому департамен­ту самим разбираться в создавшейся запутанной ситуации.

СВЯЩЕННОЕ   ДЫХАНИЕ

                                                     И  лучший    плод    может испортить червь.

                                                                             Самарканди

                                                     Дипломатия —это    ползучее    пресмыкаю­щееся,

                                                      змей-боа, удушающий тигра.

                                                                         Бернард Шоу

Присутствие мисс Гвендолен, простой экономки, на торжест­венной церемонии у Живого Бога могло показаться неуместным, и потому она проскучала несколько часов в отведенных для нее и Моники покоях Хасанабада.

Мисс Гвендолен нервничала. Из-за бомбейской влажпой духо­ты у нее приключилась мигрень. Возможно, причиной ее послужи­ла возня слуг в гостиной. Перед уходом на церемонию мистер Эбенезер, вынимая кошелек, уронил рупию, и она куда-то закатилась. Он заставил трех приставленных к ним юнцов-боев искать монету. Они с шумом передвигали тяжелую, шведского стиля, дорогую и очень неуклюжую мебель и шарили по углам.

Слуги так и не нашли рупию. Мистер Эбенезер отличался ме­лочностью, скупостью, а на Востоке презирают скупцов. Мисс Гвен­долен видела, что юнцы перемигиваются, и вспомнила отталкиваю­щую манеру мистера Эбенезера пересчитывать кусочки баранины в плове и на шашлычных шампурах.

Сегодня она ничего не сказала ему, но дала себе слово не за­быть эту злосчастную серебряную рупию. Имперскому чиновнику, да еще занимающему такой высокий пост в Азии, не подобает вы­ставлять напоказ свои гарпагоновские привычки.

Возможно, потому мистер Эбенезер по возвращении с приема подвергся допросу с пристрастием. Осторожно, на цыпочках ходил он в домашних туфлях взад-вперед мимо тахты, на которой лежала стонущая мисс Гвендолен. Лицо Эбенезера несколько отекло и по­багровело от многих рюмок редкостных коньяков, которые он вы­пил на приеме во дворце, но он пытался сохранять бульдожью суровость, хотя и не без трепета ждал выводов и оценок.

Он ходил взад-вперед, напуская на себя независимый вид, а удивлялся: почему он, человек волевой, жесткий,— а он ставил жесткость себе в достоинство,— человек непреклонный, трепещет при одном звуке голоса молодой женщины, даже не жены, а... ска­жем, квалифицированной служанки. Ну ладно, он кривит душой, когда называет мисс Гвендолен «служанкой». Он-то отлично знает, какая она служанка! К тому же «хозяин преисподней» наделил мисс Гвендолен мистической силой.

И рад бы мистер Эбенезер избавиться от своей чертовой эконом­ки, но... не все в нашей власти.

Он, относящийся с полной серьезностью и ответственностью к своему высокому положению в колониальной администрации, он, незаурядный чиновник, облеченный огромной властью в Се­веро-Западной Индии, держащий в руках многие человеческие жизни, при одном взгляде, при одном слове своей экономки чувст­вует себя ничтожеством, мальчишкой, робким школьником. И все из-за того, что он не обладает ни фантазией, ни комбинаторскими талантами, ни умением вовремя предугадать замыслы своих противников. А вот мисс Гвендолен-экономке хватает и фантазии, и комбинационных способностей, и дьявольского чувства предуга­дывания. И даже с избытком. Он не мог не признаться, конечно, про себя, что его экономка знала Восток и людей Востока лучше него. Он даже вздрогнул из сочувствия к себе.

—  Сэр, вам доставляет удовольствие топать ногами? Наконец-то  заговорила.  Мистер  Эбенезер  замер   возле  окна, распахнутого в пальмовый сад. С показным интересом он разглядывал явившихся в листве обезьян, весь напрягшись от ожидания.

—  Вы что? Соляной столп? — прозвучал стонущий голос.

Мистер Эбенезер с готовностью повернулся лицом к мисс Гвен­долен. И сейчас она, даже больная, выглядела красавицей, розовой, белокурой. Но почему-то мелькнула мысль: «белобрысая краса­вица...»

—  Он там, а вы здесь,— резко заметила она.

—  Ну, я не мусульманин. Невозможно. Меня мгновенно оттуда выставят. Нельзя.

—  А он мусульманин?                                           

—  Он рядится в мусульманина. Вы же знаете.

—  Чалма? Имя? Маскарад? И вы бы могли.

—  С моей наружностью англосакса...

—  С  бульдожьей  физиономией,  хотите  сказать?   Смешно!   Но Пир Карам-шах решает. За вашей спиной он вертит и так и сяк... Он — ваш исполнитель, а делает политику. И помимо вас. Это он занял нетерпимую линию по отношению к новому правительству Афганистана  и  вот-вот втянет  Ибрагимбека  в настоящую  войну с Кабулом. А большевикам выгодно все, что ослабляет басмачей.

Мистеру Эбенезеру осталось пожать плечами.

—  Но у Пир Карам-шаха полномочия от самого сэра Безиля. Я не знаю, о чем он разговаривал с ним, когда приезжал в Пешавер. Я бессилен.