Паулина Гейдж - Искушение фараона

– Нет, – ответила она, и вдруг ей мучительно захотелось присесть. – Это все началось давно, когда мы впервые увидели эту женщину, помнишь, во время нашей прогулки? У меня еще тогда возникли подозрения, что этим все кончится. – Она решила не говорить отцу, что о брачном договоре ей уже известно. Все равно теперь это не имеет значения. – Маме надо дать время, чтобы она привыкла к этой мысли, и тогда она сможет принять Табубу, – продолжала Шеритра. – Ведь в конце концов, она – царевна и безупречно исполнит свой долг.

– Я надеялся, что ею будет руководить не одно только чувство долга, – с жаром заметил Хаэмуас. – Мне хотелось, чтобы она стала для Табубы подругой, чтобы помогла ей войти в семью. Но с той самой минуты, как я сообщил ей эту новость, Нубнофрет напустила на себя ледяную любезность, и сквозь этот панцирь я не в силах пробиться. Что же, у нее еще будет достаточно времени, чтобы привыкнуть к переменам.

– Почему? – Шеритра, набравшись наконец решимости, присела на край постели.

Хаэмуас, скрестив на груди руки, шагал из угла в угол.

– Я послал Пенбу в Коптос с поручением собрать сведения о семье Табубы, – сказал он. – В договоре имеется специальный параграф, я не буду сейчас тебе объяснять все подробности. А сегодня, Солнышко, на меня обрушились сразу два несчастья – смерть матери и смерть моего верного друга Пенбу.

– Что? – Шеритра из последних сил старалась совладать с собой, впервые после многих недель мирной размеренной жизни столкнувшись со столь бурным развитием событий. – Старик Пенбу умер? Что с ним произошло?

Не такой он и старик, – ответил отец, невесело усмехнувшись. – Пенбу был мне ровесником. Ему не хотелось ехать в Коптос в это время года, но все же я заставил его. В этом состоял его долг. – Шеритра открыла уже рот, чтобы возразить, но отец предупредительно поднял руку. – Глашатай, который принес на север эти печальные вести, сообщил, что Пенбу заболел вскоре после того, как приехал в их город. Он жаловался на головную боль, ему не хватало воздуха, но все же он продолжал работать в коптосской библиотеке при храме. Однажды он, выходя после работы на улицу, сделал несколько шагов и упал без чувств. Когда к нему подбежал его помощник, Пенбу был уже мертв.

По спине у Шеритры пробежал отвратительный холодок. Ей почудилось, что отец не просто пересказывает ей печальные события, повлекшие за собой смерть его преданного слуги и друга, но произносит некий зловещий и безжалостный приговор, которому суждено бесповоротно изменить ее собственную жизнь и судьбу.

– Ты не виноват в его смерти, отец, – мягко проговорила она, чувствуя, что именно эти мысли не дают покоя Хаэмуасу. – Пенбу лишь исполнял свой долг, ты же сам так сказал. Просто пришло его время. Смерть все равно настигла бы его, где бы он ни находился – в Коптосе с твоим поручением или здесь, дома. – «Но так ли это? – Вопрос возник в ее сознании как-то сам собой, не успела она еще рта закрыть. – О, на самом ли деле это правда?» А спину все так же сводил этот омерзительный холодок, непонятно откуда взявшийся, он мучил ее, терзал, не давал покоя.

– Полагаю, ты права, – медленно проговорил Хаэмуас. – Но мне будет его не хватать. Его тело, конечно же, мумифицируют в Коптосе, а потом привезут в Мемфис, где и похоронят. Мы теперь, Шеритра, скорбим по двум усопшим.

«Напрасно я сюда приехала, – в отчаянии думала Шеритра. – Возможно, если бы эти грустные вести застали меня в доме Сисенета, я настояла бы на том, чтобы весь траур оставаться там. Я не подпускала бы к себе Хармина, проводила бы дни в молитвах, приносила бы жертвы во имя спасения душ бабушки и бедного Пенбу…»

– Отец, а где Гори? – спросила она. – Я хочу его видеть, а потом пойду к себе. Мне надо все это как следует обдумать.

Хаэмуас натужно, с трудом улыбнулся.

– Тебя потрясли наши печальные вести, правда ведь? А когда ты увидишь Гори, Шеритра, боюсь, тебя ждет еще одно потрясение. Никто не понимает, что с ним происходит. Он избегает любого человеческого общения, избегает даже своего Антефа. Но может быть, он будет более откровенным с тобой.

«Конечно, он будет со мной откровенным, – мрачно подумала Шеритра, – пусть даже для этого мне придется кликнуть стражников и вырвать у него признание силой. Ну и возвращение в отчий дом!»

– Ему уже известно о твоем брачном договоре? – спросила она, поднимаясь.

Хаэмуас бросил на нее пристыженный взгляд.

– Пока нет. Я много раз собирался поговорить с ним на эту тему, но ровно столько же раз в последний момент откладывал этот разговор. К нему теперь стало так трудно подступиться.

Шеритра слабо улыбнулась:

– Может быть, мне стоит сообщить ему об этом вместо тебя?

Она очень старалась, чтобы в словах не угадывалось легкое презрение, вдруг охватившее ее душу. «Что происходит с тобой, отец?» – вновь и вновь задавалась она этим вопросом. Эта пристыженность, нерешительность еще может сойти для робкого слуги, но не для сына фараона, привыкшего отдавать приказания и принимать решения чуть ли не с самого своего рождения. Казалось, будто нечто важное, самое главное, благородное и сильное, некий твердый стержень внутри этого человека сделался вдруг мягким и податливым, словно перезрелый плод. «Чего ты боишься? – хотелось ей крикнуть во весь голос. – Где твое самообладание?» Говорят, что из раболепного слуги получается жестокий господин, и теперь, когда Шеритра смотрела в полное смущения и тревоги лицо отца, ее охватило слепое желание с силой отхлестать его по щекам. Никогда еще она не чувствовала себя так одиноко.

– Спасибо, – сказал он с явным облегчением. – Ты теперь ему ближе, чем я, а его настроение в последнее время сделалось таким непредсказуемым, что мне просто страшно затевать с ним этот разговор. Если ты сумеешь пробиться к нему, сделать первый шаг, впоследствии я найду возможность спокойно с ним поговорить и все объяснить.

– Разве нужны какие-то объяснения? – сдержанно спросила Шеритра. – Среди царевичей мало найдется таких, кто всю жизнь прожил с одной-единственной женой. Ты, отец, скорее исключение, редкость. По сравнению с остальным Мемфисом мы в этом доме живем ненормальной жизнью, довольствуясь лишь друг другом. Возможно, мы все – мама, я и Гори – стали от этого заносчивы и высокомерны.

Он некоторое время пристально смотрел на дочь.

– А ты изменилась, – медленно произнес он наконец. – И не только внешне. Твой взгляд стал увереннее и холоднее.

«Но сама я вовсе не холодна, – думала Шеритра, склоняя голову, поворачиваясь и направляясь к двери. – Я горяча, дорогой отец, горяча, как огонь, и ничто, ни смерть бабушки, ни наши семейные неурядицы, так быстро разрушившие былую близость в нашем доме, не сможет потушить это невидимое глазу пламя. Вы, все вы – не более чем легкие тени, а значение имеет лишь бархатная кожа Хармина, такая мягкая и нежная на ощупь, да томный взгляд его глаз, когда он склоняется надо мной». Руки девушки сами собой сжались в кулаки, и она быстрым шагом направилась к покоям Гори, не замечая, какие удивленные взгляды бросают на нее караульные. Она была вне себя.