Джон Биггинс - Под стягом Габсбургской империи

Он улыбнулся и поблагодарил меня.

— Как это хорошо, герр англичанин, что вы образумились. Вы умны, но недостаточно для Тарган-бея. Таким образом, вы все приговариваетесь к смертной казни за шпионаж. Приговор приведут в исполнение завтра утром на рассвете.

Я знал, что за нами скоро придут. У меня ныл каждый сустав, замучили вши, кожа, казалось, висела на мне, как старая рубашка, и мыслями я возвращался к предыдущему полугодию: встречам с пани Боженой на острове и побегу от её мужа и его наемных головорезов; «Черная рука», стрельба на ферме и безумный побег с господарицей Загой по Черногории; потом Циндао и смерть японского офицера, которого я заколол; и тайфун, и нападение на «Горшковски», и вспышка насилия в Джибути.

А теперь это: турецкое подземелье в ожидании казни, когда осталась лишь пара дней пути до спасения. Все это казалось таким бессмысленным, ужасно глупой и нелепой шуткой — погибнуть от руки наших собственных союзников по той причине, что молодой, тщеславный и довольно недалёкий турецкий офицер, потеряв голову от скуки на этой пустынной заставе и устав терроризировать своих людей, прочитал в газете статью о британских секретных агентах и решил на досуге развлечься, казнив парочку.

Конечно, как я понял во время наших долгих “допросов” за предыдущую неделю, пытаться вложить хоть толику здравого смысла в голову Тарган-бея — бесполезная задача. Он немного говорил по-немецки, но настолько плохо, что я вообще не был уверен, что сказанное до него дошло и должным образом понято, как бы медленно и отчётливо я ни говорил. Он просто улыбался доводившей меня до бешенства довольной ухмылкой, пыхтел сигарой и снова, как стрелка компаса, возвращался к тому же самому вопросу.

— Да, но если вы не английский шпион, то почему вы говорили на английском с моим часовым у ворот, а?

И я закатывал глаза, считал до десяти, пытался сдержать желание засветить ему кулаком прямо в физиономию и повторял в сотый раз:

— Я говорил с ним по-английски, Тарган-бей, потому что почти не говорю на турецком, а он не понимает по-немецки. Я подумал, что он может знать английский, поэтому и попробовал.

Бей некоторое время пытался обдумывать эту идею, как собака пытается схватить футбольный мяч зубами, а затем выдал неизменный ответ:

— Ах да, но если вы не английский шпион, почему вы говорите по-английски?

И я устало повторял:

— Я говорю на английском, бей, но я австриец, а не англичанин. Вы говорите по-немецки, но это не превращает вас в немецкого шпиона, я надеюсь.

— Германия - союзник Турции, но Англия - наш враг. Я не говорю по-английски, потому что не английский шпион.

И опять по новой. Я понимал, что мы никуда не продвинемся. Теперь нас не спасет даже коррупция или разгильдяйство: Тарган и его люди не проявляли недовольства местными арабскими поборами, как гарнизон в Эт-Таифе, а были настоящими анатолийскими турецкими солдатами: голова из сплошной кости и сердце из камня.

Я страдал от легкой лихорадки, которая удручала меня как никогда. Той ночью через мою ноющую голову прошли все они — наследник, кайзер и остальные. Я танцевал с герцогиней Гогенберг, пока она не превратилась в майора Драганича, и с пани Боженой — она пришла, чтобы отрезать ему голову.

Я проснулся и потом урывками дремал, слишком измотанный, чтобы о чём-то волноваться. Ладно, пусть меня убьют. Я — офицер королевского австрийского флота, и у меня хотя бы имелось слабое утешение, что я до конца выполнял свой долг. Я вспомнил слова Драганича об обманутых юных патриотах: «Они вызвались отдать свои жизни за родину, так какая разница, произойдёт это на поле боя или на виселице?» Полагаю, он был в какой-то степени прав: в последние месяцы я сталкивался со смертью десятки раз — от пули, от огня, от акул и стихии. Расстанусь ли я с жизнью на палубе тонущего корабля или во внутреннем дворе турецкого форта в арабской пустыне, в конце концов я просто буду мёртв.

Наверное, уже светает. Я задался вопросом, каков будет мой конец: может, расстрельный взвод? Это был испытанный способ казни для шпиона-офицера; но всё же, вспомнив последние недели и удручающую меткость турок, я имел основания ожидать, что смерть от их рук будет делом долгим и некрасивым. Вскоре я услышал постукивание молотка плотника во внутреннем дворе. Виселица? А какая к дьяволу разница? Пусть придушат нас всех хоть собачьим поводком, если покончат с этим быстро.

В массивном замке загрохотал ключ, и дверь медленно открылась. Вошли тюремщики и разомкнули наши наручники, пинками заставляя Вонга и Кайнделя подняться. Потом мы прошли по каменной лестнице в сопровождении взвода вооруженных солдат, и нас, щурившихся после темноты, вывели на яркий утренний свет. Кайндель едва мог идти после вчерашнего избиения палками, и мы с Вонгом его поддерживали. Тарган-бей ожидал нас, удовлетворенно улыбаясь. Посреди площади установили хлипкую конструкцию вроде самодельных качелей, которые как будто построили дети. С поперечной балки свисали три петли, а под ними стояли три табурета. Значит, удушение будет медленным. Просто повесить и сломать нам шеи им показалось мало.

Но до исполнения приговора нас ждало кое-что еще. Нас повели мимо виселицы к дальней стороне двора и дали каждому по лопате. В конце концов большую часть работы пришлось выполнить мне — я выкопал в песке три неглубоких могилы. Затем нас отвели назад к виселице, где Тарган-бей прочитал по-турецки какой-то длинный документ. Несмотря на обстоятельства, я счел этот язык мелодичным и приятным на слух, скорее похожим на мадьярский. Тарган-бей закончил и повернулся к нам.

— Доброе утро, мистер англичанин, как поживаете?

— Вполне сносно, спасибо, — проворчал я по-немецки.

— Отлично, тогда начнем?

— Как вам будет угодно.

— Благодарю. — Он что-то сказал сержанту, и длинной веревкой нам связали руки за спиной (а Вонгу — одну руку). — Отлично. У вас есть какие-нибудь просьбы?

— Да, — сказал я. — Если вам все равно, я бы хотел умереть последним, чтобы моим людям не пришлось видеть мою смерть.

Он засмеялся.

— Значит, мужество наконец покинуло английского шпиона. Позор вам: вы их лидер, так что должны умереть первым. У вас есть другая просьба?

— В таком случае, сигарету, если не возражаете.

Сигарету вставили мне в рот и зажгли. Помню, это был на редкость хороший табак, такого я не пробовал уже много недель. Похоже, курение меня слегка успокоило. Я докурил; моя жизнь улетала вместе с сигаретным дымом.

— Продолжайте!

Меня водрузили на табурет, и палач с лестницы накинул мне петлю на шею. Тарган-бей обнажил саблю, принесли фотоаппарат на штативе. Несомненно, когда мы, бездыханные, будем дергаться со сломанными шеями, он станет позировать на нашем фоне с самодовольной усмешкой на лице и запечатлеет эту сцену для потомков в доказательство для комиссии по присвоению воинских званий, какое рвение он проявил в погоне за иностранными шпионами.