Хуан Гомес-Хурадо - Легенда о воре

Неподвижно восседающий на троне Мониподио ощущал, как на него украдкой бросают взгляды. Хотя никто не осмеливался смотреть ему прямо в глаза, он знал, что рано или поздно найдется кто-нибудь достаточно отчаянный или безумный, чтобы вытащить шпагу и бросить ему вызов. Сначала придется убить одного, а потом и другого. Но что произойдет, если их станет больше? Если против него восстанут собственные телохранители? Конечно, ему хватало наличных, чтобы им платить, многих бы удивило, узнай они, сколько денег хранится в огромном сундуке, который Мониподио держал у кровати, но для храбрецов и головорезов оплата заключается не только в количестве денег. Гордым и соблюдающим собственный кодекс чести, поведение главаря в последнее время им казалось невыносимым. Хватало и тех, кто говорил, что Призраки гоняются лично за Мониподио.

- Я раскинула карты, сеньор, и увидела вашу судьбу. Вы должны расставить ловушку для ваших врагов, - беззубо прошамкала Бермеха у него над ухом. Зловонное дыхание старухи вызвало у Мониподио мурашки, однако он не сомневался в мудрости ее слов.

Ловушки. Как приманка как для насекомых, которые развешивают по стенам. "Именно это и нужно", - подумал Мониподио, размышляя над тем, что знает о Призраках, а знал он немного. Но кое-что было совершенно ясно: что взялись они откуда-то изнутри организации, потому что оказались слишком хорошо осведомлены о ней.

"Присутствуют ли предатели в этом зале, сидят ли за моим столом, пьют ли мое вино?"

Ни Королю воров, ни его подданным - тем самым, что явились к нему этой ночью и которых он подозревал в совершении всех этих преступлений - даже в голову не приходило, что причиной всех неприятностей является худой и высокий молодой человек, совсем недавно переставший быть ребенком. Молодой человек, который в это время покидал аптеку Клары, тоже не подозревая о затевающихся против него коварных планах. Он был потрясен, что женщина, которую он должен ненавидеть за то, что она выдала его альгвасилам, помнит его имя. Он шел легкой походкой, а сердце было охвачено неведомым прежде огнем, который он не в силах был погасить.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД.

Брат Хуан Хиль пытался быстрым шагом протиснуться по запруженным улицам центра Алжира, спускаясь к докам. Он прихрамывал, потому что его усталое тело страдало от ревматизма, и с каждым шагом котомка на боку болталась вверх и вниз. Он с силой прижимал ее, чтобы она не раскачивалась, потому что внутри было целое состояние. Из-за этого он чувствовал себя некомфортно. Хотя монахи ордена Пресвятой Троицы [12] считались в городе неприкосновенными, в установившейся в последнее время в Алжире атмосфере напряжения можно было ожидать чего угодно.

В городе был страшный голод, каждый день умирало больше сорока человек. Больше всего страдали от голода рабы-христиане, главным образом пленники, которых во время войны захватили турки. Их положение, и в обычное-то время незавидное, в такие дни становилось просто отчаянным. Один из них направился в сторону брата Хуана, за ним по пятам шли дети, кидаясь в него камнями и дерьмом и крича по-испански:

- Дон Хуан не вернется! Ты сдохнешь здесь, христианин! Сдохнешь здесь!

Они имели в виду недавно умершего дона Хуана Австрийского, брата короля Филиппа II, командующего испанским флотом. Турки страстно его ненавидели за поражение, которое он нанес им в битве при Лепанто [13], они еще от него не оправились.

В этом городе рабы мало чем отличались от свободных людей - разве что носили железный браслет на правом запястье. Навстречу монаху шагнул человек с таким браслетом, его голова его была опущена, а в руках он держал охапку поленьев, которые, видимо, нес в дом своего хозяина. По черному одеянию раб сразу узнал в нем монаха и взглянул на него с такой трогательной мольбой в глазах, что у брата Хуана от жалости чуть не разорвалось сердце. Сколько он повидал на своем веку таких взглядов, сколько натруженных рук с черными обломанными ногтями тянулись к подолу его рясы, так и не посмев его коснуться, словно не веря своим глазам, что видят его наяву.

Монахи-тринитарии добровольно взвалили на свои плечи нелегкую, но благородную миссию освобождения добрых христиан, попавших в рабство к неверным, и главное поле их деятельности находилось именно в Алжире. Каждую неделю в Испанию отплывал корабль с командой монахов, везущих списки пленных христиан и сумм, которых требуют похитители. Часть денег поступала от семей пленных, которые готовы были по уши залезть в долги, лишь бы спасти своих близких. Другую часть составляли пожертвования со стороны сильных мира сего, которые давали ордену немалые суммы в обмен на то, чтобы монахи неустанно молились о спасении их душ. Монахи с большой охотой принимали эти дары: учитывая неуклонно растущие аппетиты турок, каждый эскудо был на счету.

Но, конечно, денег не хватит, чтобы выкупить всех. Поэтому брат Хуан Хиль лишь виновато отвернулся, когда раб преградил ему путь.

- Падре... Ради всего святого... у меня в Толедо жена и дети... - произнес человек безнадежным тоном.

Брат Хуан ускорил шаг. Ему не хотелось, чтобы этот бедняга тешил себя напрасными надеждами. На своем веку ему довелось выкупить достаточно пленных, чтобы понять: самое страшное - даже не смерть в неволе, как многие по незнанию думают, а именно разбитые надежды. Туркам это было хорошо известно, и они порой даже затевали своего рода жестокую игру: выбрав кого-нибудь из пленников, вели его в баню, а затем одевали в хорошее платье, сообщая, что он освобожден. Потом вели в порт, откуда он якобы должен был отплыть на родину и, когда он уже готовился сесть на корабль, вновь заковывали в цепи, заявляя, что всё это было лишь шуткой. Разбитые надежды несчастного пленника и выражение отчаяния на его лице вызывали приступ дружного веселого смеха у его мучителей, с нетерпением ожидающих этой минуты. Немногим пленным оказывалось по силам пережить подобную жестокость. Потом их оставляли умирать или бросали в море со скал, окружающих город-крепость.

Но вот раб остался далеко позади, и брат Хуан торопливо произнес слова молитвы о спасении его души. Он уже почти добрался до порта, но времени оставалось совсем немного. Корабль Хасана-паши мог отчалить в любую минуту.

Ему не составило труда найти огромную галеру с красными огнями, пришвартованную у самого края пирса, где глубина была больше. Толпа носильщиков, гадалок и проституток, слонявшихся по всему порту, не смела даже близко подойти к этой галере, вдоль которой стояла цепочка вооруженных янычар. Двое из них, скрестив огромные копья, преградили монаху дорогу. Он наклоном головы поприветствовал турка в белой чалме, по которой в нем можно было узнать капитана. Тот подал своим подчиненным знак, и они мгновенно отступили в сторону, освобождая дорогу брату Хуану, который тут же поднялся на борт корабля.