Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 «Повсюду, — продолжал я им говорить, — носится об вас, друзьях моих, весьма скверная и гнусная молва! Говорят, будто бы вы преданы уже слишком шалостям и воровству и будто бы уже до того дошло, что никто из приезжих не смеет и не отваживается у вас здесь в селе ночевать. Я не знаю, правда ли то или нет, но желаю, чтоб была то неправда. Но на случай, если молва сия не пустая, то советую вам, друзья мои, все такие шалости с сего времени бросить совершенно и отстать от всего дурного и сказываю вам наперед, что сколько вы найдете во мне очень доброго, честного и правду любящего начальника, столько, напротив того, строгого наблюдателя доброго порядка, и что я никак того терпеть не буду, и что открывшееся за кем–нибудь не только важное, но и самомалейшее воровство не останется никак без наказания; но все таковые строго, жестоко и примерно будут наказаны, и было б вам сие, друзья мои, наперед ведомо».

 Пропев им с самого начала таковую песенку, распустил я их, сказав, чтоб они шли теперь с Богом продолжать обыкновенные свои работы; а буде кому какая нужда есть, то являлись бы ко мне с оными.

 Все они, выслушав с глубочайшим молчанием мои слова, поклонились и пошли, а я занялся потом кой–какими нужнейшими распоряжениями, а паче всего приказаниями имевшемуся тут в доме столяру починить скорее все поврежденные в доме мебели, также и в службах и кухне окна и все прочее, что было нужно, подтвердив, чтоб все к тому времени поспело, как перееду я со всем моим семейством и людьми жить в Киясовку. Потом ездил я осматривать господские, в самое то время производившиеся еще покосы и сделал там распоряжения, какие были нужны.

 На другой день после того для самого того ж ездил я в село Малино и Спасское, и как там по предварительному от меня приказанию все крестьяне находились уже в собрании, то прочел я и тем послушной указ, а потом и с ними поговорил также полюбовную речь, хотя не такого содержания, как в Киясовке, ибо за жителями сих сел никаких таких шалостей было не слышно. А только крестьянам села Спасского, о которых мне сказывали, что они отменно сварливого и беспокойного характера, посоветовал также, чтоб они жили впредь посмирнее и во всем были послушнее и лучше. Сии тотчас было и подлетели ко мне с некоторыми дрязгами, но я тотчас зажал им рот, сказав, что на все это будет впредь довольно времени; что впредь я не оставлю все исследовать и разобрать и во всем оказать им справедливость, а теперь ни мне, ни им заниматься тем не дозволяет время, а шли бы они все продолжать свои полевые работы.

 Отпустя и сих, занялся я с приехавшими в самое то время в село Спасское купцами торговать сад тамошний; и я, походив с ними и осмотрев плоды и поторговавшись, и продал им оные за шестьдесят рублей, которые и составили самый первый доход по вступлении моем в управление волостью.

 Возвратившись оттуда опять в Киясовку, не стал я долее медлить, но по сделании еще некоторых распоряжений, и дав прикащику наставление, что ему в отсутствие мое с крестьянами делать и какие производить работы, поутру на другой день и пустился в свое любезное Дворяниново, дабы забраться там всем нужным и переезжать потом со всеми домашними моими жить в Киясовку.

 Там нашел я всех моих родных в нетерпеливом и ежедневном ожидании моего приезда, ибо до них дошли уже слухи, что я из Москвы в Киясовку отправился. Итак, встречали они меня уже как управителя императрициной волости и с изъявлением радости своей поздравляли со вступлением уже в свою должность. Но сколь увеличилась их радость, когда, отведя их в особую комнату, по секрету рассказал им о полученном мною и всего меньше ожидаемом даре. Они, услышав такую неожидаемость, поразились также удивлением неизобразимым, и согласно со мною не инако то почитая, как даянием Божеским, не знали как возблагодарить Господа за сию ниспосланную нам милость.

 После сего нимало уже не медля, принялись мы за сборы и на другой же день закипело у нас в доме. Переезд со всем домом жить другое место не составляет безделки, и требовал к тому приготовлений и распоряжений многих. Надобно было назначать кого и кого из людей обоего пола нам брать с собою, определять что и что из мебелей и других вещей нам забирать и везть на новое жилище. Надобно было собирать нужные, к перевозке бесчисленного множества разных мелочей и вещей, повозки и снабжать их лошадьми; надобно было подумать и о том что оставлять дома, и сделать распоряжение, чему и чему без нас производиться, и так далее. Словом, хлопот, трудов и забот было превеликое множество.

 Целых трое суток, и именно 26, 27 и 28 июля занимались мы беспрерывно сими сборами и хлопотами, и насилу–насялу успели их кончить. В продолжение сего времени не по одному, а по нескольку раз в день обегал я все свои сады и посещал все любимейшие места в оных. Не могу изобразить, с каким чувствительным сожалением расставался я со всеми ними, ни как старался ровно как в последний раз насмотреться на них и налюбоваться всеми красотами и приятностями оных. Правда, отъезжал я хотя и не в такую даль, чтоб не мог ласкаться вскоре их опять увидеть, да и после надеялся временем приезжать к себе в дом; но что могли значить все такие временные и на короткое только время приезды? И разница была между ими и всегдашним пребыванием и жительством в деревне, к тому ж, и будущее все ли было известно? Не легко ли могло случиться обстоятельствам, которые до частых отлучек от должности и не допускать будут.

 Так думал я, и все сие производило в душе моей некакие особенные и неизобразимые чувствования, и не один, а несколько раз побуждали меня говорить даже с ними, как бы меля слышащими и разумеющими. «Простите, мои милые и любезные друзья! говорил я, когда–то велит Бог мне опять здесь жить с вами, и всеми вашими приятностьми утешаться! Удаляюсь от вас в места чуждые и принадлежащие не мне собственно, как вы, вы же останетесь здесь как сиротами; никто–то вас посещать и так любоваться не будет, как я. В отсутствие мое чего и чего не может произойтить с вами! Никто–то об вас так пещись и так вас беречь и охранять не станет, как я. Как легко может случиться, что иные из вас от небрежения совсем одичают и запустеют!»

 Сим и подобным сему образом говорил и распращивался я: со всеми любимейшими и мною обработанными местами, ровно как предчувствуя, что сие некогда действительно совершится; ибо мог ли я тогда думать и себе воображать, что я отлучался тогда от них действительно не на короткое, а весьма на долгое и даже до 22–х лет продолжавшееся время, в течении которых хотя я и видал их временно, но всегда только на самое короткое время; что и причиною было, что многие места и действительно одичали, запустели и всех тогдашних своих красот лишились.