Геннадий Ананьев - Князь Воротынский

– Говори! – все еще гневаясь, смилостивился, тем не менее, Девлет-Гирей.

– Полки гяуров в одном переходе отсюда. Большая рать. Очень большая.

– Кто известил?

– Воин порубленной русскими сотни. Он спасся и прискакал к тебе, мой повелитель.

– Он – отважный воин. Только за дурную весть, не говоря уже о бегстве, он должен быть казнен. Он знал это и все же прискакал.

– Да. Загнал к тому же коня. Конь сдох у ворот дворца. Воин достоин награды.

– Беру к себе его нукером. Десятником нукеров.

Это никак не устраивало Дивей-мурзу. Принесшего весть нужно отправить подальше от глаз хана, иначе может открыться его, Дивей-мурзы, преувеличение о якобы грозной опасности. Не мог так быстро царь Иван направить полки к Москве, это понятно каждому, кто хоть чуть-чуть сведущ в ратном деле, но Дивей-мурза рассчитывал на то, что у страха глаза велики, и хан не станет придирчиво оценивать его сообщение, не созовет совета нойонов.

– Позвольте, мой повелитель, стать ему сотником в том тумене, сотня которого погибла?

– Ты прав. Пусть так и будет. А теперь говори, что ты нам предлагаешь. Ты не осмелился бы будить нас, не имея совета. Мы хорошо знаем тебя.

– Да благословит Аллах вашу, мой повелитель, мудрость. Я, низкий раб ваш, действительно хочу предложить с рассветом увести тумены за Оку, а оттуда, без всяких задержек, – домой. Избегая всяких стычек с гяурами.

– Москва у наших ног. Мы станем ждать послов от князя Ивана. Мы принудим его стать нашим данником! Разобьем его полки! Пойдем в Тверь! В Ярославль!

– Не стоит, мой повелитель, спешить. Ваши, светлый хан, тумены без тяжелых пушек вряд ли смогут одолеть стены Ярославля, стены Твери. Не нужно вам, о мудрый из мудрых, и данничество князя Ивана. Вы готовили поход на следующий год, и не откладывайте его. Сегодня, мой повелитель, вы показали гяурам свою силу, сгорело в огне большое войско московское, пополнить его быстро князь Иван не сможет, по России прошел великий мор, поэтому вы, мой повелитель, легко на следующий год возьмете Кремль и Тверь с Ярославлем, и Владимир с Нижним Новгородом, уничтожите, как это делал Чингисхан, всех князей и бояр, все их роды до единого человека, во всех городах посадите своих нойонов и мурз, а столицей Великой Орды сделаете Москву.

Для Девлет-Гирея мысль новая. Он, чингизид, знал только то, что замышляли и что воплощали в жизнь чингизиды, а стремление выскочки Мамая оставалось для него тайной за семью печатями. А Мамай шел на Москву походом именно с этой целью: оставив грызущимся ханам их Орду, самому ворваться в Москву, стать полным и безраздельным властелином России. Ее царем. Вот эту мамаевскую идею подсунул Дивей-мурза хану, выдавая ее за свою, и она так легла на душу Девлет-Гирею, что он без лишних раздумий воскликнул:

– Великий Хан Великой Орды! Нам покорятся все земли на север и на запад! Да будет так!

– Теперь же, о великий из великих, посылайте гонцов в тумены, чтобы повернули они коней к Оке, не медля ни часу.

– Мы сделаем это, чтобы вернуться на следующий год! Ты, Дивей-мурза – лашкаркаши того похода. Сегодня уводить тумены тоже тебе.

Знай бы князь Михаил Воротынский об этом разговоре в Воробьевском дворце, он повел бы свою Дружину наперерез отступавшим, поклевал бы изрядно крымцев, отбил бы не одну тысячу пленных, но он, чем ближе подходил к Москве, тем более расчетливо вел рать. Он предвидел бой и готовился именно к нему, стараясь спешить, и в то же время подступить к царственному граду не на измученных конях, поэтому делал привалы хотя и короткие, но частые. Как еще в детские годы учил его Никифор Двужил. Передовому отряду он повелел, тоже ради сохранения резвости коней, чаще менять дозоры. Определил и специальный резерв, готовый не мешкая помочь передовому отряду, если тот скрестит сабли с крымцами.

Вопреки, однако, расчету князя Воротынского: чем ближе к Москве, тем чаще станут стычки с разбойными татарскими сотнями – крымцы вовсе не встречались. Да и села попадались совершенно не тронутыми. И только верстах в пятнадцати от Москвы грабители успели побывать почти во всех деревнях, селах и погостах, но, ограбив их и захватив полон, отчего-то даже не пожгли их. Почему? Видимо, очень спешили. Что-то заставило их отказаться от обычного своего варварства. В некоторые погосты, обнесенные крепким тыном, они даже не пытались врываться, проносясь мимо них. Да и дома в селениях не все подчистую грабились. Если ворота да изгородь крепкие, татары их даже не ломали. Так, во всяком случае, рассказывали те, кто считал, что чудом остался жив и невредим. Вот тут Воротынский стал понимать, что крымцы побежали домой, оттого решил на свой страх и риск, вопреки приказу главного воеводы, не идти к Воробьевым горам, а повернуть на Серпуховскую дорогу.

Маневр этот, весьма запоздалый, мало что дал конникам князя Воротынского. Они лишь посекли сотни две крымцев, гнавших полон тысячи в две по Калужской дороге, схлестнулись дважды в удачных сечах с отрядами арьергарда, прорвались даже к одной из переправ, наведя там панику, но короткую, ибо вынуждены были спешно отступить, чтобы не оказаться в прочном мешке. Воротынский еще немного подождал в надежде, что вот-вот подойдут из Москвы полки окские, которые туда были стянуты, но миновал день, миновал второй, крымские тумены беспрепятственно переправились через Оку, а о русской рати ни слуху, ни духу. Оставалось одно: идти, выполняя приказ главного воеводы, к Москве.

И тут один из дозоров приконвоировал целую свиту знатных крымцев в парадных доспехах. Десятник, возглавлявший дозор, доложил:

– Талдычут: послы мы, дескать. Вот этот за главного себя выдает.

Надменный татарин в новгородской кольчуге, украшенной по груди позолоченной чешуей, глядел на князя Михаила Воротынского вызывающе, но в том надменно-нахальном взгляде улавливался тщательно скрываемый страх. И не без основания. Сейчас потребует русский воевода ханское письмо (а он сам, нойон, так бы и поступил), прочитает его и тут же прикажет все посольство изрубить.

Таи и следовало бы поступить князю Воротынскому, если раскинуть умом: порубить спесивцев, объявив их лазутчиками, за послов себя выдавших, письмо же ханское царю Ивану Васильевичу сжечь без свидетелей. Вроде и не было его вовсе. Увы, поопасался потребовать князь от посла ответа, какая цель посольства. Раз к государю направляются, пусть он и решает, принимать их или нет. Ведал бы князь, где споткнется, а где упадет, подстелил бы без скаредности соломки. Только не дано это смертному. Тут Фрол со своей готовностью помочь князю:

– Поставь приставом к ним меня. Дай в охрану дюжины две ратников, я до Коломенского их доставлю, там слова государева обожду.