Кавказская слава России. Время героев - Владимир Александрович Соболь

приготовиться. Драгун наших пошлите, засиделись кавалеристы без дела. Как вам, кстати, испанец?

Коцебу ответил без промедления.

– Кажется, толковый офицер. Но пока по-русски не знает, ничего ему не поручишь. Командовать авангардом назначу Якубовича. Надежен, расторопен.

– Говорят, что и храбр.

– Говорят – через меру, – подполковник недовольно шмыгнул хрящеватым носом. – Но я ему инструкции дам самые строгие. Чтоб и не думал своевольничать. Успеет саблей помахать на равнине.

Мадатов кивнул, соглашаясь.

– У нас ведь командированных этих десятков шесть? – спросил он, оглядывая отряд, выхватывая тут и там фигуры офицеров, седлавших своих коней.

– Семьдесят три человека, ваше сиятельство.

– Отлично. Половину на лучших конях отправьте вперед. Остальных оставьте при мне. И поторопите людей. Лучше побыстрей спустимся вниз, а там, только доберемся до топлива, сразу устроим привал, выпьем горячего. С богом!..

Через час батальоны снова вытянулись в длинную колонну, нацелившуюся в черную горловину ущелья.

Ван-Гален ехал в передовой части отряда, с удовольствием слушая веселую болтовню Якубовича. Ему нравился громогласный штабс-капитан, всегда готовый схватиться то ли за стакан вина, то ли за рукоять горской шашки. Кривую и тяжелую драгунскую саблю он возил в обозе, прицепляя только перед полковым смотром. Обычно же носил, перекинув через плечо ременную портупею, легкую, острую гурду [18] – страшное оружие в руках умелого человека.

– Верите ли, дон Хуан?! – кричал он на прекрасном французском языке, не столь витиеватом, как у испанца, но летящем быстро и вольно, подобно карабахскому жеребцу. – Я и не заметил удар. Я только опустил руку. И вдруг половина разбойника – голова, плечо, туловище до пояса… вдруг ушла в сторону и упала на камни. Страшное, скажу вам, зрелище. Лучше бы, подумалось мне, круговым движением да по шее. Знаете, головы мячиками так и прыгают. Иной раз даже забавно…

Ван-Гален вполне верил тому, что рассказывал Якубович, поскольку раза три оказывался рядом с ним в стычках и видел, с каким отчаянным весельем лезет под пули штабс-капитан. Видел он и страшные последствия знаменитого удара драгунского офицера.

– Счет я закрыл, дон Хуан, теперь уже ничего мне не страшно. Добился я, дострелялся с одним фендриком. Давняя история, тянулась еще с Петербурга. Приятель мой, Шереметев, жил с одной балериной. Ну, поссорились они как-то, бывает. А этот… схватил ее после спектакля, посадил в карету и увез на квартиру, которую делил со своим дружком, Завадовским. Тот давно за Авдотьей ухаживал. Прожила она там три дня, после одумалась. Уверяла Василия, что ничего, мол, такого не было.

Ван-Гален взглянул на рассказчика, усмехнулся и покачал головой.

– Я то же самое и сказал, – подхватил Якубович обрадованно. – Такое, говорю Шереметеву, спустить невозможно. Если сам не возьмешься, я этого хлыща непременно поставлю к барьеру. На следующий день отправился секундантом к сопернику, Завадовскому, да пока об условиях договаривался, вызвал и этого, Грибоедова. Того, кто Истомину увез. Что же говорю, друзья наши решетить друг друга будут, а мы в стороне прохлаждаться?.. Он даже глазом не моргнул и согласился. Человек, скажу вам, дон Хуан, в высшей степени компанейский. Шампанского – так шампанского, к девкам – так к девкам, к барьеру – и это без промедления. Даже обидно, что такой молодец – и не в полку…

Он сделал паузу, а Ван-Гален вдруг вспомнил противника Якубовича, которому его представили как-то в шатре генерала Ермолова. Среднего роста, среднего, скорее даже пухлого телосложения, в круглых очках, сползающих к кончику носа; он вежливо поклонился испанцу, сказал два-три слова и замолчал; командующий его спросил о чем-то, он снова ответил коротко и хладнокровно, словно беседовал по крайней мере с равным по положению. Ермолов, впрочем, слушал его внимательно и с видимым удовольствием. Выходя из шатра, Ван-Гален еще раз переспросил имя штатского; адъютант произнес почти по слогам: Гри-бо-е-дов. Еще дон Хуан обратил внимание на изуродованную кисть господина, по виду человека отнюдь не воинственного. Мизинец на правой руке торчал в сторону и совершенно не гнулся. Ван-Гален сказал об этом штабс-капитану, проверяя – того ли человека он имеет в виду.

– Да я же ему руку и прострелил! – загремел Якубович. – Шереметева моего Завадовский ранил тогда в живот. Помучился Васька и к вечеру умер. Противник его выкрутился из дела, родные помогли, а нас, секундантов, помурыжили в крепости – и сюда, на Кавказ. Я его тут отыскал. А не изволите, говорю, господин Грибоедов, доиграть нашу партию? Отчего же, отвечает, изволю. Нашли нам какую-то лощину. Он выстрелил – промахнулся. Стал, повернулся боком, пистолетом прикрылся. Лукавить не буду: стрелял, чтобы убить. Посчитаться хотел за Ваську. Но попал, видите, как раз в рукоять и руку ему повредил. Дальше секунданты подбежали, уговорили, наконец, примириться. Я согласился и не жалею. Человек он славный: храбр, умен… Излишне, правда, ловок со старшими, ну, да и это не вредно. Пусть, думаю, еще землю потопчет. Я же ему, дон Хуан, даже обязан своим переводом из гвардии. Другому, может быть, наказание, а мне эти горы против улочек Петербургских!..

Он бросил поводья и развел в стороны свои бугристые руки, словно надеясь заключить в объятия разом и снеговые вершины, встающие за гребнем слева, и красное солнце, повисшее наконец над ущельем, и узкий ручеек, что быстро и отважно петлял, звенел почти под копытами, и даже врагов, джигитов Сурхая, что, возможно, выцеливали его именно сей момент, и за что он любил их, еще не видя. Ван-Гален похлопал ему, но едва сам услышал, как сошлись ладони, стесненные перчатками. Ему все больше нравился этот жизнелюб, переполненный всеми эмоциями, всеми чувствами, кроме скуки. Рядом с огромным драгуном дон Хуан забывал, что сам он майор, а тот всего лишь пока штабс-капитан, и спокойно принимал его старшинство, искренне не ощущая разницу в два офицерских чина.

Ущелье они проехали, держа карабины поперек седла и расстегнув ольстры [19], однако нигде не видели и тени случайного соглядатая. Якубович болтал беспрестанно, но глаза его, заметил Ван-Гален, без остановки кружили, обшаривая попеременно склоны от гребня до гребня. Дон Хуан решил, что капитан потому и говорит без умолку, что старается освободить взгляд, дать ему возможность свободно схватывать пейзаж, полагаясь больше на впечатление, чем на разум.

За следующим поворотом, Ван-Гален уже потерял им счет, сделался виден выход. Якубович поднял руку, давая знак приготовиться, и сам поехал вперед, обгоняя проводника и сопровождавших его офицеров. Испанец двинулся следом. На этот раз он недоволен был действиями штабс-капитана, считая, что тот должен был выслать разъезд, чтобы не потерять команду. Но Якубовичу, очевидно,