Террор. Демоны Французской революции - Мариса Линтон

Мысль о том, что террор может быть священным, вытекает из того факта, что он часто ассоциируется с Богом иудео-христианской традиции. В Библии (в особенности в Ветхом Завете) есть много упоминаний «спасительного ужаса», благодаря которому потенциальные грешники остаются на праведном пути, не вызывают Божьего гнева и спасаются. Ветхозаветный Бог часто манипулирует ужасом через угрозы, приговоры, кары, прибегая к насилию во спасение. Этот ужас используется не только против нечестивцев, как в эпизоде потопления Богом египтян в Красном море, но и против верующих, нарушающих Его заповеди или нетвердых в вере. Покорность перед угрозой божественного ужаса – это возможность ослабить ужас гнева Божьего[105]. Рональд Шехтер перечисляет 47 случаев применением слова «террор» в Вульгате святого Иеронима – самой распространенной Библии французских католиков, и 61 случай применения эпитета terrible (terribilis, terribile), «страшный». В Новом Завете такой случай всего один – там, где говорится о страхе перед Страшным Судом[106].

Тема страха перед смертью, Божьим судом, чистилищем и адом постоянно звучит и в ряде наиболее выразительных и запоминающихся проповедей самых пылких церковников периода правления Людовика XIV, например Боссюэ, Масийона и Флешье. Причем сборники их проповедей имели широкое распространение и преданных читателей на протяжении всего XVIII века. Пропаганда идеи страха перед Божьим судом не лишена спасительного эффекта: вопреки растущему скептицизму философов страх прогневить Бога и угодить в ад для многих людей XVIII века реален и силен[107].

Не одни истовые католики верят в то, что рассказы об адских муках способны уберечь людей от их греховных побуждений: кальвинистам тоже близко понятие о Боге, чей беспощадный суд внушает спасительный страх. Вера янсенистов[108] тоже может подталкивать их к сомнению в нерушимости королевской власти: им многие сочувствовали в парламенте, и ряд историков, например Дейл Ван Клей, считают, что янсенизм стал одним из факторов, приведших к Революции. Если говорить о страхе перед Божьим гневом (а не перед гневом короля), то янсенисты не меньше ревностных католиков склонны относиться к спасительному ужасу перед Божьим судом со смесью восхищения и страха[109].

В какой степени повлияло на революционеров это религиозное наполнение террора? Многие из них (но, конечно, не все) отвергают ортодоксальные доктрины христианства. При этом почти все они были воспитаны в христианской (католической или протестантской) вере. Им хорошо знакома смысловая и иконографическая система христианства, даже если они решаются ее отвергнуть. Как отмечает Рональд Шехтер, Клод Руайе, священник, ставший революционером, кюре из Шалон-сюр-Саона и якобинец, требующий в сентябре 1793 года, чтобы Конвент поставил «в порядок дня террор», не может ни оставаться нечувствительным к религиозному и эмоциональному эху понятия спасительного ужаса, ни игнорировать его[110].

Если Богу полагается прибегать к террору для спасения душ грешников, то абсолютные монархи, присваивающие себе право божественного суда, применяют террор для принуждения своих подданных к повиновению. Бурбоны считали себя воплощениями монаршей добродетели в смысле отеческого авторитета в народе, гарантирующего военную безопасность, уважение к католической вере, правосудие и удовлетворение общественных нужд[111]. Монаршая добродетель как нравственное качество не всегда отражалась в личном поведении, ибо короли, как и все христиане, были грешниками и имели право на множество личных слабостей. Но обязанность короля принимать решения на благо общества связывает добродетель с террором, и связь эта воплощена в персоне суверена.

Беспристрастное отправление правосудия считалось одним из главных качеств добродетельного монарха; защитники абсолютной монархии выражали эту мысль еще с XVI века[112]. Так, юрист Жан Боден описывает «подлинные признаки великого короля», правящего согласно «естественной справедливости»: «он во всем боится Бога, милостив к страждущим, осторожен в делах, смел в свершениях, скромен в процветании, стоек перед невзгодами, тверд в речах, мудр в суждениях, внимателен к подданным, трепетен к друзьям, грозен к врагам, учтив с добрыми людьми, страшен со злодеями и справедлив ко всем»[113]. Действуя твердо, но справедливо и беспристрастно, уважая продиктованные им самим законы, король воспроизводит отеческий авторитет Бога и защищает свое королевство средствами экстремальной монархии – деспотизма.

Одна из первейших ответственностей короля – защита своего королевства и обеспечение его безопасности мощью своих армий, и террор считается одним из средств в его арсенале для гарантии этой безопасности. Монархический террор описывается как спасительный, наряду с божественным[114]. Долг королевских армий – сеять террор среди врагов Франции, отгонять и уничтожать их и тем самым гарантировать безопасность и благоденствие самого народа. Более того, образ военного террора старше первых современных монархий и даже христианства. Действительно, во многих античных текстах упоминаются столкновения народов и гражданские войны у греков и римлян, чьи армии сеяли террор среди населения и устраивали резню.

Как замечает Анни Журдан, угроза, исходившая от действующей армии, имела психологический эффект, внушая населению «панический страх». Огромное воздействие оказывала уже сама эта угроза[115]. Страх, опережавший наступление армии, мог воздействовать даже сильнее, чем сама военная сила. Таким образом, риторика военного террора представляет собой действенное оружие в арсенале государства. Между религиозными войнами XVI века и Семилетней войной часто упоминается использование французскими королями армии для сеяния террора в стане их врагов[116]. Из всех Бурбонов со словом «террор» чаще всего ассоциируют Людовика XIV, как при его жизни, так и после смерти: часто повторяют, что он внушал ужас своим врагам и в более широком смысле врагам Франции[117].

Но военный террор не всегда ограничен внешними врагами: король мог прибегать к нему и против собственного народа. Так произошло, когда Людовик XIV пустил в ход военную силу, чтобы затерроризировать протестантов во время печально известных «драгонад»[118]. Его политика террора против протестантов достигла апогея при подавлении восстания камизаров[119], которое ныне сравнивают (например, Жан-Клеман Мартен) с гражданской войной в Вандее в революционные годы[120]. В конце правления Людовика XIV социальные волнения, голод, война и медленное угасание самого короля сильно навредили представлению о монархе, пекущемся в первую очередь об общественном благе. Считалось, что потомки Людовика XIV на троне следуют его примеру и используют спасительный террор как одно из орудий власти. При короновании Людовика XVI использовался меч Карла Великого, доставшийся королю по наследству. В письменном варианте церемонии (распространенном на французском и на латыни) уточняется в религиозных терминах, что Людовик продолжит традицию своих предшественников и прибегнет к мечу, по крайней мере метафорически, дабы сеять ужас (terreur) среди своих врагов и неверных[121].

От короля,