Йоханнес Йенсен - Поход кимвров

Йомфру[4] Инге повадилась также выходить из дому по вечерам – вечера стали такие светлые. Она не подходила близко к жилью рабов, но внимательный взор подметил бы, что в той стороне в ясном воздухе четко вырисовывается неподвижная фигура грека, отдыхающего от дневных трудов или созерцающего звезды; не было ни одного движения, ни одного намека ни с той, ни с другой стороны на какую бы то ни было связь между этими двумя вечерними силуэтами; их разделяло не только видимое расстояние – между ними вообще лежала непроходимая пропасть, и тем не менее они появлялись одновременно, и стоило одному силуэту скрыться, как вскоре исчезал и другой; бывают такие парные звезды, светящие на небе вдали друг от друга, но вместе заходящие за горизонт.

Все это вряд ли кто-нибудь замечал, кроме Геста, – у него был зоркий глаз, и он всегда интересовался судьбою окружающих людей и предвидел ее течение. Все остальные в усадьбе были слишком заняты собственными делами или подысканием себе подходящей парочки; таинственное взаимное влечение пронизывало сумрак; сон бежал от глаз молодежи, и юноши и девушки гуляли, пока в состоянии были различать затуманенным взором озаренный луною милый лик, да ощущали близость чуда.

Весенняя луна прибывала с каждым днем. Прохладными вечерами с болот доносились брачные хоры лягушек, водоплавающих птиц, свидетельствуя о начавшемся брожении внутренних соков и творческих сил. Темноту прорезывал крик чибиса, материнский вопль, стон вечно бодрствующей души в огромной вольной опочивальне, слабо озаренной луною. Из лесу доносились глухие вздохи, таинственный шорох и разные отзвуки – весенняя тревога охватывала всех зверей.

В усадьбе, за запертыми дверями хлевов, тоже было неспокойно: коровы упрямо топотали в стойлах; доярки плакали; слышалось протяжное обиженное мычанье – коровы тосковали, им пора было в поле; и о чем только думает хозяин?!

Со всех сторон разом нахлынули силы, которым не было удержу.

Не мудрено, если и грек теперь совсем бы извелся с тоски по родине. Гест осторожно пытал его, но оказалось, что он вовсе не стремится больше на родину! Гест кивал в знак того, что понимает, в чем дело, и про себя находил объяснение тому, что грека так торопились сбыть с рук отовсюду: мужчинам, видно, хотелось поскорее избавиться от смазливого южанина. Долго ли проживет он здесь?

А насчет Йомфру Инге Гесту было известно, что она, без ее ведома, была в этом году избрана Майской невестой. Так было решено недавно в его присутствии на семейном совете; все признали, что краше ее не было семнадцатилетней девушки во всей округе.

ГОСТЬЯ ИЗ ДАЛЬНИХ СТРАН

Лес поздно распустился в этом году, но все-таки наконец распустился. Гонцы весны достигли земли кимвров.

О ее готовящемся торжественном въезде давно уже перешептывались. Разумеется, неожиданность – неожиданностью, но те, кто отвечал за все приготовления, все-таки должны были знать обо всем заранее. И, во всяком случае, в усадьбе Толлингов знали, с какой стороны приедет нынче Майская невеста, гостья из дальних стран. Решено было, что сначала она объедет все прочие округа, где ее никто не знает, а домой, в усадьбу Толлингов, явится уже напоследок; здесь и справят Майскую свадьбу; жених выедет отсюда навстречу невесте.

В один прекрасный день Инге вдруг исчезла из круга домашних; кое-кто видел, что ее будто бы повели в священную рощу, где должны были приготовить и нарядить для торжеств. Потом некоторые из особенно любопытных, готовых пожертвовать ночным сном ради удовольствия пронюхать какую-нибудь новость, болтали, будто священная колесница со свитой уже выехала из рощи ранним утром, задолго до восхода солнца, без всякой торжественности; настоящие торжества начинались ведь только во время объезда усадеб Майской невестой. Всадники, слуги, подруги невесты со всех концов страны должны были присоединиться к колеснице в условном месте в лесу, – рассказывали другие, – и когда весь поезд будет в сборе, он тронется средь бела дня к населенным местам. Это будет как бы посольство от леса, которое и привезет с собой все его дары и ввезет в страну Весну.

Легко себе представить, что в отдаленных усадьбах, где люди не были предупреждены о начале празднеств и только смутно ожидали их, торжественный въезд Майской колесницы являлся настоящим откровением: все понимали, что это представление, но от души старались отнестись к посещению всерьез.

Прежде всего трубили рога, как бывало, когда в стране вспыхивала война, но по тону звуков сразу было слышно, что они провозглашают не войну, а весну. По утрам, на восходе солнца, ветер далеко разносил эти торжественные звуки и люди, давно с нетерпением ожидавшие сигнала, вздыхали облегченно, радостно: пора, значит, выгонять скотину в поле, чтобы успела нагулять себе тело! Лес уже распустился, стояло полнолуние, – все приметы были налицо, – и лето не за горами.

Музыка словно зажигала огонь в крови у всех – и стар и млад высыпали из домов навстречу ярко-пестрому Майскому поезду. Толпа конных и пеших людей в праздничных одеяниях окружала что-то вроде движущейся зеленой рощи, вблизи оказывавшейся колесницей с беседкой из зеленых свежераспустившихся ветвей.

Колесница двигалась с торжественной медленностью, запряженная хорошо подобранной парой телок одной масти – почти белых, с легкими подпалинами и молочного цвета рогами и копытами, с розовым ободком вокруг глаз и выменем, покрытым желтоватым пушком, – всякий ребенок узнал бы, что они из стада Толе. Вели они себя очень благопристойно и послушно, но все-таки для пущей торжественности к каждой было приставлено по девушке-вожатой. Возле самой колесницы шли подруги невесты с венками на головах и с зелеными ветвями в руках, а их окружала конная стража – разряженные молодые воины, но безоружные; в руках у них в знак мира были вместо копий гладко обструганные трости из орешника, которыми они упирались в бедро.

Не все в поезде было только для вида: на колеснице везли нечто настоящее, внушавшее страх и уважение, – священный ларец, или ковчег, с сокрытым в нем от глаз непосвященных божеством. Никто не имел понятия о его внешнем виде или сущности, но всем было известно его могущество как в смысле добра, так и в смысле зла. Оно было символом плодородия и сообщало силу всему шествию: достаточно было провезти его по стране, чтобы обеспечить урожай! Для этого и устраивалось шествие.

Позади священного ковчега, на дне колесницы, сидели на соломе две гюдии, самые древние и важные, какие только нашлись, с лысыми, как яйцо, головами, закутанные в завязанные под самым подбородком белые балахоны и похожие, в общем, на два мешка костей с торчащими из них черепами. Они по-стариковски моргали и щурились от солнца, от которого отвыкли у себя в темном подземелье, но бойко вертели носами-клювами во все стороны, словно пара бдительных коршунов.