Эрнест Капандю - Рыцарь в черном плаще

— Доказательством может служить участь мадам де Сен-Сюльпи, — сказала Кинон.

— О, это ужасно! — вскричала Сале.

— Разве это правда? — спросила Госсен.

— Конечно, — отвечал де Берни, — я сам видел, как умирала эта бедняжка. Я принял ее последний вздох, и, хотя я тогда был еще очень молод, эта сцена запечатлелась в моей памяти. Я, как сейчас, слышу проклятия жертвы графа.

— Де Шароле убил ее?

— Для собственного удовольствия.

— Как это произошло?

— Это случилось за ужином, во времена регентства. На мадам де Сен-Сюльпи было платье из индийской кисеи. Граф де Шароле взял подсвечник и поджег это платье, чтобы доставить себе удовольствие видеть, как сгорит женщина.

— Негодяй! — вскричали одновременно Комарго, Сале и Госсен.

— Это истинная правда! — сказала Кинон.

— И она сгорела?

— Да! Меня позвали к ней, когда она умирала, — сказал аббат.

— И такие преступления совершает принц крови! — возмутилась Дюмениль.

— Потомок великого Конде, — прибавила Кинон, — брата герцога Бурбона!

— В ту самую ночь, когда граф совершил варварский поступок, — сказал Ришелье, — его нашли связанным и погруженным до подбородка в яму, наполненную нечистотами. Рядом стояла его карета, опрокинутая набок, без лошадей, а кучер и два лакея были связаны. Никто так и не узнал, кто опозорил графа.

— А кого граф обвинял? — спросила Софи.

— Никого. Он не знал, кто его поставил в столь унизительное положение.

— Однако он дешево отделался: только принял после происшествия ванну, — сказал аббат де Берни.

— Из крови? — спросила Кинон.

— Как из крови? — ужаснулась Дюмениль.

— Конечно. Это обычное дело для графа.

— Он принимает ванны из крови?

— Как? Вы этого не знаете? Однако весь Париж только об этом и говорит.

— Де Шароле принимает ванны из крови?

— Да. Чтобы поправить свое здоровье, он принимает ванны из крови быков.

— Говорят и худшее, — заметил Таванн.

— И, может быть, не напрасно, — прибавил Ришелье.

— Что же говорят? — спросила Дюмениль.

Креки осмотрелся вокруг, не подслушивает ли какой-нибудь нескромный лакей, потом, понизив голос, сказал:

— Говорят, что эти ванны, которые он принимает в последнюю пятницу каждого месяца, состоят на три четверти из бычьей крови и на четверть — из человеческой.

Все присутствующие вздрогнули от ужаса и отвращения.

— Говорят также, — сказал маркиз, — что эта человеческая кровь — кровь ребенка.

— Какой ужас! — вскричала Сале.

— И граф совершает подобную гнусность для улучшения своего здоровья! — возмутилась Дюмениль.

— Он надеется помолодеть, — сказал герцог Ришелье.

— Если бы король это знал!

— Но он пока не знает, никто не осмеливается ему рассказать.

— Довольно, не будем об этом, — сказала Госсен с выражением глубокого отвращения.

— Скажите мне, месье де Таванн, почему вы решили, что ваш друг, Петушиный Рыцарь, враг графа де Шароле?

— Почему… не знаю, — отвечал виконт, — но это легко доказать. В прошедшем году каждый раз, когда граф позволял себе проделать что-то гадкое — стрелять в прохожих, вырывать волосы у лакеев, мучить женщин, которых любит, — на дверях его особняка ночью появлялась афиша с такими простыми словами: «Шароле подлец», и подпись: «Петушиный Рыцарь». Вы догадываетесь, что афиши эти висят недолго. Граф никак не может застать врасплох виновного, хотя и отдал распоряжение, но…

Жалобный крик, вдруг раздавшийся на улице, остановил слова на губах виконта.

— Похоже, зовут на помощь, — сказал маркиз де Креки, вставая.

— Кто-то стонет, — добавила Комарго.

Она поспешно встала, все гости последовали ее примеру. Князь де Ликсен тут же открыл окно.

— Ничего не видно! — сказал он.

— И не слышно ни звука! — прибавил герцог де Бриссак.

«Конфетница» Комарго находилась на углу улиц Трех Павильонов и Жемчужной, вход в особняк был с улицы Трех Павильонов. Но стоял он между двором и садом, и часть здания выходила на Жемчужную улицу, в этой части располагалась столовая. Снег покрывал мостовую. Дамы и мужчины столпились у трех окон и с беспокойством выглядывали наружу. С минуту продолжалось глубокое молчание.

— Нам показалось, — сказал герцог де Бриссак.

— Но я что-то слышал, — сказал Таванн.

— И я тоже, — прибавила Комарго, — это был крик испуга, перешедший в стон.

— Ничего больше не слышно… и не видно ничего.

— Тс-с! — сказала Кинон. Все прислушались.

— Я, кажется, слышу, — тихо прошептала Кинон, — кто-то стонет.

— Это стоны страдающего человека, — прибавила Дюмениль. — Я ясно их слышу.

— Надо пойти посмотреть, — сказал Таванн.

— Нет, нет! Подождите! — вскричала Комарго. — Я пошлю людей, пусть они нам посветят. Ты идешь, Креки?

— И я пойду с вами, — сказал князь де Ликсен. — А вы, господа, пока мы будем искать, останьтесь у окон и говорите нам о том, что увидите сверху.

Все трое поспешно вышли. Женщины остались у окон с Ришелье, де Коссе-Бриссаком и аббатом де Берни. Красноватый свет факелов отражался на снегу.

— Они на улице Королевского парка, — сказала Сале.

— Они начали поиски, — сказала Дюмениль.

— Вы слышите стоны? — спросила Комарго.

— Нет.

— Они возвращаются, — сказал де Берни. Действительно, ушедшие возвращались к особняку.

Войдя на Жемчужную улицу, они прошли под окнами.

— Ничего! — сказал Креки. — На снегу не видно никаких следов.

Таванн шел впереди. Вдруг он ускорил шаги.

— Идите скорее! — позвал он.

Виконт уже дошел до улицы Тампль. Друзья присоединились к нему, подбежали и лакеи. Женщины смотрели в окна с чрезвычайным беспокойством.

— Я ничего не вижу, — сказала Комарго.

— И я тоже, — отозвалась Госсен.

— Они остановились напротив особняка Субиз, — сказал аббат, — и окружили кого-то или что-то…

— Теперь поднимают тело, — сказал Ришелье. — И возвращаются.

— Креки бежит!

Все высунулись из окна на улицу.

— Там женщина! Несчастная ранена, — крикнул снизу де Креки, — она без чувств.

— Скорее! Скорее несите ее сюда! — вскричала Комарго и кинулась в людскую распорядиться.

VIII

Знакомство

— Идите сюда, господа, в эту комнату, — говорила Комарго.

— Осторожнее, князь!

— Вы хорошо ее держите, Таванн?

— Да. Позвольте, я понесу ее теперь один — так легче пройти, к тому же раненая не тяжела.

Таванн поднялся на лестницу. Он нес на руках небольшого роста женщину в одежде зажиточной мещанки. Женщина была без сознания. Лицо ее казалось невероятно бледным, глаза были закрыты, а длинные темно-каштановые волосы почти касались ступеней лестницы. Корсаж платья был разорван, и кровь струилась из широкой раны, видневшейся с левой стороны груди. Руки, платье и лицо женщины были перепачканы кровью.