Паулина Гейдж - Искушение фараона

Более дерзкая и смелая девушка сумела бы превратить свои недостатки в достоинства, но Шеритра была скромна, застенчива и легко ранима. Люди, хорошо ее знавшие, – отец, Гори, Бакмут, ее служанка и подруга, остальные слуги, несколько давних друзей семьи – любили ее всем сердцем. Ведь она обладала умом и благородством, добротой и мягкостью. «Но ради Амона! Она же краснеет по каждому пустяку, милая моя дурнушка, – думал Хаэмуас, нежно целуя дочь в лоб, туда, где проходила граница волнистых каштановых волос. – Где же тот принц, которого она покорит?»

– Не знаю, как чувствует она себя сегодня, но поскольку привратник из гарема за мной не посылал, значит, наверное, ей лучше. Ты хочешь поехать со мной навестить дедушку, а заодно и обследовать рынки Пи-Рамзеса?

Шеритра резко покачала головой. Ответ отрицательный.

– Нет, отец. Мы с Бакмут рады остаться здесь за хозяев. Я буду поздно вставать, а за завтраком прикажу читать мои самые любимые папирусы из библиотеки, еще буду купаться в бассейне и копаться с садовниками в цветочных клумбах. – Она говорила быстро, отводя взгляд. Хаэмуас взял дочь за подбородок и повернул ее лицо к себе, желая заглянуть в беспокойные карие глаза.

– Несколько часов при дворе не причинят тебе вреда, – мягко произнес он. – Стоит только прямо взглянуть в лицо тем, дорогая, кто внушает тебе страх, и твоя застенчивость растает как дым. Уже совсем скоро твоя мать перестанет довольствоваться одними только разговорами о помолвке и перейдет к решительным действиям, и тебе следует хотя бы взглянуть на тех, чьи имена скоро предложат тебе на выбор.

Она отстранилась, освобождаясь из его теплых рук.

– В этом нет необходимости, – твердо заявила она. – Ты ведь знаешь, царевич: тебе придется заплатить огромное приданое, чтобы от меня избавиться, и мне совершенно безразлично, выйду ли я вообще замуж. Никто никогда меня не полюбит, и мне все равно, в чью именно постель мне придется когда-нибудь лечь.

Отцу тяжко было слышать эти горькие откровенные слова.

– А Гори поедет, – продолжал он настаивать, не желая заканчивать разговор на такой грустной ноте.

Она улыбнулась:

– Конечно, поедет! Женщины вокруг него так и вьются, а он будто не замечает. Юноши будут перешептываться у него за спиной, а он и глазом не моргнет. Вместе с Антефом они станут бродить по рынкам в поисках новинок и хитроумных диковинок, придуманных в чужих странах, затем только, чтобы разобрать их на части. Он поболтает немного с дедушкой, который души в нем не чает, после чего поспешит в Обитель Жизни, а ты в это время глубоко погрузишься в Обитель Книг и вынырнешь только затем, чтобы купить мне какой-нибудь дорогой подарок. – Глаза ее сияли, но в их глубине Хаэмуас научился различать скрытое недовольство и разочарование собственной жизнью. Он снова поцеловал дочь.

– Прости меня, Солнышко, – произнес он. – Не хочу заставлять тебя ничего делать, если это тебе не по нраву.

Она скорчила смешную рожицу.

– Мама справляется за вас обоих. Желаю тебе, отец, хорошо провести время в волшебном городе фараона. Гори, я полагаю, уже ждет тебя на борту «Амона-повелителя», поэтому поторопись. – Она выпрямилась и вышла из комнаты, а Хаэмуас с тяжелым сердцем раскрыл ковчежец Тота, наполнил кадильницу и приступил к утренним молитвам.

Царская флотилия отчалила от берега примерно через час после полудня. На борту «Амона-повелителя» находились Хаэмуас, Нубнофрет и Гори; судно впереди предназначалось для телохранителей, а следовавшее сзади – для домашней прислуги. Во дворце Рамзеса – величайшего победителя – для них всегда были готовы лучшие апартаменты и, конечно же, полный штат рабов, но Хаэмуас предпочитал, чтобы за ним ухаживали его собственные люди.

День был ясным и жарким. Хаэмуас стоял на палубе и, опираясь о борт, с сожалением смотрел, как скрываются вдали пальмовые рощи, выступающие на фоне яркого желтого песка, и четко очерченные силуэты пирамид в Саккаре. Нубнофрет уже устроилась в тени навеса, оборудованного в средней части судна. Она сидела, опершись на гору подушек, и держала в одной руке чашку с водой и веер – в другой. Рядом с отцом стоял Гори, касаясь локтем его руки и небрежно сложив ладони.

– Отсюда открывается прекрасный вид на Мемфис, не правда ли? – спросил он. – Иногда мне кажется, что зря дедушка перевез столицу на север. Я понимаю, конечно, в том, что правительство располагается вблизи наших восточных границ, на берегу реки, впадающей в Великое море, есть свои стратегические преимущества, да и для торговли полезно, вот только Мемфис обладает достоинством и красотой, в которой знали толк правители древности.

Хаэмуас не сводил взгляда с проплывавших мимо речных берегов, покрытых буйной весенней зеленью. Жизнь здесь била ключом, плодородная почва вскармливала прибрежную растительность, в которой вили гнезда резвые звонкоголосые птицы, жужжали насекомые, а изредка попадался и сонный крокодил. Чуть поодаль, за рекой, на жирной, черной земле работали феллахи: стоя по колено в воде, они сеяли новые семена. В оросительных каналах высоко стояла недвижная вода, отражающая на открытых местах яркую голубизну неба и чуть подернутая легкой рябью тени там, где к ней склонялись росшие по берегам пальмовые деревья. Город уже скрылся из глаз, и теперь по берегам проплывали небольшие деревеньки, скорее похожие на плод сонного воображения – белые стены и илистая грязь вокруг, – в раскаленном, знойном воздухе полудня казалось, будто дома колышутся. Деревни пусты, разве что пара ослов стоят, отгоняя хвостом мух, да какой-нибудь ребенок бежит с хворостиной за стаей белых гусей или плещется в луже.

– Но в таком случае весь Нил от Дельты до самого Мемфиса будет запружен судами и лодками, перевозящими купцов и дипломатов, – ответил Хаэмуас сыну. – А сам город станет грязным, шумным, начнет беспорядочно разрастаться в разные стороны, как это произошло с величественными Фивами во время правления последних потомков Тутмоса. Нет, Гори, пусть лучше Мемфис остается последним прибежищем покоя, который так щедро питает мое воображение. – И они улыбнулись друг другу.

Весь остаток дня они благополучно шли в сильном течении, характерном для поздней весны; мимо проплыл город Он, обитель бога Ра, где Хаэмуас время от времени совершал службы. Вскоре они свернули в восточный рукав реки.

Чуть ниже города Он единый мощный поток разделился, превратившись в несколько извилистых рукавов – три большие реки и два или три притока поменьше, направляющиеся к Великому морю. За восточным рукавом начиналась пустыня. В областях, расположенных далеко на севере, эта река питала знаменитые египетские виноградники, именно здесь бродило страстно всеми любимое вино с Западной Реки. В погребах Хаэмуаса хранились богатые запасы этого вина, и хотя его соотечественники часто поддавались соблазну испробовать экзотические напитки, купленные за огромные деньги где-нибудь в Кефтиу или Алашии, сам он всегда оставался верен темно-рубиновому сокровищу щедрой Дельты.