Беглая княжна Мышецкая - Владимир Иванович Буртовой

ее на верхней ступеньке каменного крыльца. – Распорядись, Агафон Петрович, чтобы из возка весьма бережно вывели разбойниками пораненного моего слугу Антипа. За три дня рана подзажила, но беречься ему надо, чтобы не растревожить битое копьем плечо. А этого человека, что пообок от меня, прошу всех людей любить и жаловать и принимать за своего хозяина, ибо он, Михаил Семенович, – мой муж А следом идет его дядя Семен Хомутов. Кабы он не отважился ехать с нами от самой Коломны, то побили бы нас ватажники близ Тихоновой Пустыни. Здесь они, часом, не шалили? Есть ли от них опасность?

– Было дело, княгиня Лукерья, было. – Узнав, что княжна Лукерья приехала в родительский дом с мужем, управляющий тут же стал величать ее не девичьим званием – «княжна», а новым – «княгиня». – С неделю тому отбили у пастухов десяток овец и согнали в лес. Благо, людишки живы остались, в имение прибежали. Бежали так борзо, что шапки на лугу порастеряли!

– А стадо? – тут же поинтересовалась княгиня Лукерья, и Михаил подивился, как легко и быстро его Лушенька входит в дела поместья, будто и не покидала его молоденькой девицей.

– Я с верхоконными стражниками воротил тех пастухов к месту пастьбы, собрали отару овец и коров. Коров не досчитались двух, овец – почти дюжины. Теперь пасут под присмотром стражников, нанятых вашим братом Иваном Даниловичем перед отъездом противу донских казаков.

– А сам князь Иван давно был в поместье? – уточнила княгиня Лукерья, которую несколько удивило обращение к ней управляющего – «княгиня», хотя сознавала, что, коль скоро она объявила всем, что Михаил – ее супруг, а что не венчаны пока, так не всех о том и оповещать надо! – то, стало быть, уже и не княжна, каковой привыкла считать себя.

– Сам не был уже месяца четыре, а днями была от князя Ивана цыдулька[38] ко мне! Посылал он ее от своего полка курьером, который направлен был в Стрелецкий приказ, а по дороге велено ему было заехать в имение с той цыдулькой.

– Он жив-здоров? – тут же поинтересовалась княгиня Лукерья. – Что пишет?

– Та цыдулька на столе в комнате князя Ивана. Прикажете принести, княгиня?

– Не надо, я сама опосля прочту. Ты, Агафон Петрович, укажи комнаты для проживания дяде Семену, моей горничной Дуняше и кучеру Антипу. Да прикажи баню истопить, с дороги косточки прогреть так хочется. Хоть в возке ехали и одеты тепло, да все же зима на дворе!

Они вошли в просторную с четырьмя окнами прихожую, обставленную мебелью еще в бытность здесь князя Данилы Мышецкого. Из мебели особо выделялся круглый и на круглых точеных ножках стол, покрытый бело-розовой шерстяной скатертью, на которой, словно подбоченясь, стояла ваза из белого фарфора с голубыми цветами и двумя изогнутыми ручками – летом в вазе всегда благоухали свежие розы из сада рядом с усадьбой.

Когда управляющий увел их недавних спутников по такому трудному путешествию, княгиня Лукерья широко распахнула руки и счастливо засмеялась.

– Ну, Михась, вот мы и приехали домой! И здесь будем ждать появления на свет нашего первенца, нашего маленького Никитушки. Ну а что было, – с ударением добавила княгиня, – то пусть густым быльем позарастет!

– Ежели не последует еще один донос от князя Милославского в Разбойный приказ, – негромко, со вздохом, добавил Михаил. – Тогда в горячке событий и страхов, можно сказать, послал извет на тебя. Теперь, коль Степан Тимофеевич сошел на Дон и страх перед атаманом поубавился, может, и утихомирится князь Милославский, не станет вновь ворошить твое прошлое, памятуя о службе великому государю князя Данилы.

– Дай-то Бог, Михась, чтобы так и было. И чтобы патриарх снял с меня монашество и мы могли бы спокойно обвенчаться! И все же, всем чертям и врагам назло, мы с тобой дома, слышишь, Михась, до-о-ома! – И княгиня Лукерья, охватив шею Михаила, крепко поцеловала его в губы.

Глава 6. Вести с лобного места

1

Княгиня Лукерья осторожно опустила Никитушку в зыбку, улыбнулась, счастливая, что сынок, насытившись материнского молока, уснул, тихо посапывая крохотным, розовым от прохладного воздуха носиком. Зыбка стояла на открытой веранде, и послеобеденное сентябрьское солнце последними теплыми лучами согревало землю, княжий дом и безмятежно улыбающегося во сне четырехмесячного ребенка. В отдалении, в кронах леса, о чем-то надрывно спорили грачи, словно обсуждая, лететь им этой осенью в теплые края или рискнуть и остаться на берегах тихой Оки…

– Дуняша, голубушка, вынеси мне шаль, что-то спине прохладно становится. Да покличь Антипку, хватит ему лошадям бока начищать, и без того сияют, будто бронзовые зеркала, глядеться в них можно. Да скажи Марфуше, чтоб стол накрывала… А где Филиппок? Что-то его с утра не видно.

Филипп, по случаю увечья в сражении с разинцами, когда сабля Еремея Потапова отсекла напрочь ему кисть правой руки, вернулся к родимой матушке в имение княгини Лукерьи, волей хозяйки поставлен в помощники управляющего Агафона Саблина и нес ответ за то, чтобы крестьяне своевременно готовили для усадьбы в зиму дрова и фураж лошадям и скоту. Он же ведал выделением делянок для порубки леса на нужды крестьян, а также сенокосных угодий, чтобы и крестьянская скотина в зиму не оставалась без корма.

– Он в отъезде с мужиками, готовит посуху дрова из лесу вывезти, – откликнулась из горницы Дуняша. Слышно было, как она переставляла стулья, заканчивая уборку. Все попытки княгини освободить ее от работ по дому не привели ни к чему, со слезами на глазах Дуняша просила дать ей определенную работу, чтобы не чувствовать себя бесполезной нахлебницей, и в конце концов княгиня Лукерья уступила, выделив ей для уборки горницу и спальные комнаты второго этажа, где было гораздо чище, чем на первом этаже.

Из конюшни, без головного убора – шапку он держал в левой руке, а в правой широкую деревянную бадью с железной дужкой – вышел Антипка. Вдруг он бросил бадью на землю, вскинул руку, указывая на восток, где на дороге, саженях в двухстах из-за поворота показались два верхоконных – под всадником в форме драгуна была белая лошадь, под другим, в странном для здешних мест азиатском одеянии – гнедая.

– Княгиня Лукерья, к нам какие-то гости!

Княгиня обернулась в сторону дороги, которая вела на Калугу, екнуло вещее сердце: «Михась! Неужто милый Михась возвращается! Живо-ой! А кто же с ним? Неужто где тезика Али на Волге изловил и в неволю взял? Зачем? За Никиту Кузнецова поквитаться?»

Неожиданно оба всадника припустили коней и, будто на спор, кто быстрее домчит до