Путь инквизитора. Том 1. Том 2 - Борис Вячеславович Конофальский

Волков. — Мой сеньор, — он опять поклонился курфюрсту, — велел мне с соседями распри не водить, так я и грубость их тогда стерпел. Даже когда браконьеров их на своей земле ловил, и то не вешал их, как полагается, а лишь учил да на их берег выпроваживал. У меня свидетели того есть, что отпускал браконьеров. И опять я с ними не заводил вражды, когда они через мой берег водили плоты свои, моим рыбакам сети разрывая, и тогда терпел их наглости.

— И когда же вы решили, вопреки воле сеньора, развязать распрю? — не унимался обер-прокурор.

— Лишь тогда, когда моего полковника Брюнхвальда, моего соратника и товарища, как холопа какого-то избили палками на ярмарке в Милликоне.

— Били палками? — переспросил его барон.

— Никто не вызывал его на поединок. Поначалу лаяли на него купчишки поганые, а потом и холопов на него натравили и стражников, просто множеством накинувшись на достойного воина и его людей, побили палками, нанеся ему увечья и позор. Коли нужно будет, он в том на Святой книге присягнет, — продолжал кавалер. — Как же мне было такое стерпеть?

— Да, сие причина уважительная, — сказал из-за кресла курфюрста барон фон Виттернауф.

Господа, что были в зале, обер-прокурор и даже сам герцог посмотрели на него неодобрительно, но даже граф Вильбург не нашелся что сказать. Ну а что тут скажешь, если деяние, свершенное горцами, было верхом грубости, которую никакой уважаемый человек простить не мог.

— Но слава Господу нашему, та распря завершилась благополучно, — продолжал кавалер, вынимая первый свой значительный козырь, он снова приблизился к столу и положил перед курфюрстом договор о мире между владетелем Эшбахта и землей Брегген.

Едва канцлер потянулся к бумагам, как обер-прокурор перехватил их, прочитал верхушку и бросил на стол.

— О, добрый господин, вы не только развязываете распри, вы также без ведома двора его высочества берете на себя смелость и мир сами заключать? Да кем вы себя мните?

Но Волков ничуть не смутился.

— Я посчитал, что совершил большую оплошность, ответив на оскорбление горцев, и решил, что и мир добуду сам, чтобы двору его высочества и его добрым людям лишних хлопот не причинять.

Тем временем фон Фезенклевер пролистал договор и, передав его барону, который так и остался за креслом герцога, негромко произнес:

— А договор-то неплох, взгляните, барон. — Он повернулся к кавалеру. — Вы сами писали договор?

— Я нанимал опытных юристов из Эвельрата и Лейденица, — отвечал генерал. — Но присутствовал почти на всех заседаниях, когда вел переговоры. Я в курсе всех пунктов договора.

Канцлер что-то шепнул герцогу. Волков уже чувствовал, что не зря посылал ему такие дорогие подарки.

Но обер-прокурор не унимался:

— Все равно вы вероломный человек, презревший высочайшую милость и свой долг, почему вы не приходили по зову герцога, почему вы не являлись, когда ваш сеньор призывал вас?

— Видит Бог, что я готов был прийти, но всякий раз, когда вы меня призывали, монсеньор, я был либо болен, ведь в сражении у реки я получил тяжкую рану головы и шеи, либо, когда вы за мной присылали своих людей, враг как раз стоял на берегу и готовил вторжение. Всякий раз я просил вас повременить, ваше высочество. И когда было угодно Господу, я встал перед вами и на ваш суд.

— Ох, как вы ловки, господин Эшбахт, — вдруг заметил один из молчавших до сих пор господ. — На любой упрек у вас находится ответ.

— Не знаю вашего имени, добрый господин, — отвечал Волков, пристально глядя на этого человека, — но ловкости у меня немного, мне она ни к чему. Пусть ваш добрый человек, ваше высочество, капитан Фильшнер… пусть скажет вам, я ему еще тогда все объяснял. И этот честный воин меня понимал, мои доводы слушая, согласился и дал мне время разобраться с врагом, взяв с меня обещание прийти на суд к герцогу, когда Богу будет угодно.

— Капитану Фильшнеру было выражено порицание за его недобросовестность в деле, которое ему поручил курфюрст. И тому вы причиной, — продолжал незнакомый господин все так же с упреком. — А расскажите-ка, кавалер, отчего вы не дали господину фон Шаубергу выбора места и времени для поединка. Почему требовали вы от него драться прямо там, где выследили его?

Ну вот, зашла речь об убитом любовнике жены.

— Потому что я не считал господина Шауберга честным человеком, — достаточно резко и твердо отвечал Волков, — и я боялся, что он не явится на дуэль.

— Чушь! — зло воскликнул неизвестный господин. — Вы его убили и вывесили его тело у себя на заборе! Вы грубый человек, Фолькоф! Недостойный человек! Убили в нечестном поединке и теперь пытаетесь очернить имя честного человека.

— Ничего я не пытаюсь! — все так же твердо продолжал кавалер. — Ваш Шауберг не был честным человеком! Он был любовником моей жены Элеоноры Августы фон Эшбахт, урожденной фон Мален, дамы, прошу заметить, замужней! Уже за то я имел полное право убить его как шелудивого пса, убить без всякой дуэли. А уж за то, что он задумывал меня отравить, как последний трус, я имел полное право повесить его на своем заборе.

— Вы лжец! — заорал незнакомец.

— Тише, господа! Тише, — повысил голос герцог.

— Я не лжец, у меня до сих пор сохранился тот яд, которым он думал меня отравить. И у меня есть свидетель его намерений, — уже спокойно продолжал кавалер.

— И кто же ваш свидетель? — поинтересовался обер-прокурор, сделав одному человеку знак, чтобы тот записывал.

— Это госпожа Ланге, — отвечал кавалер. — Она жила при доме моем, Шауберг склонял ее к преступлению, но честная женщина мне открылась и рассказала о том. Коли нужно, она на Святой книге повторит то, что уже говорила восьмому графу Малену.

— Кто эта госпожа Ланге? И достойны ли ее слова нашего внимания? — с сомнением спросил граф Вильбург.

— Она родилась при дворе графов Маленов и выросла там, она компаньонка моей жены Элеоноры Августы, это она мне рассказала о том, что моя жена неверна мне. Но если ее слова об отравителе Шауберге вас не удовлетворят, господин обер-прокурор, то у меня будет еще один свидетель.

— И кто же это? — спросил граф.

— То моя жена Элеонора Августа фон Эшбахт, урожденная фон Мален, она во всем раскаялась и все мне рассказала, и вам, если надо, повторит про отравителя Шауберга.

— Может, и придется допросить этих женщин, — кивнул граф Вильбург. — И если…

Но тут герцог так на него взглянул, что граф осекся, сразу замолчал. По взгляду его высочества кавалер понял, что никто и никогда не будет допрашивать