Путь инквизитора. Том 1. Том 2 - Борис Вячеславович Конофальский

Жечь людей каленым железом дело не веселое. Мало кому по душе. Человек, которого жгут, визжит, воет, бьется в судорогах, извивается и испражняется. А на железе остаются кусочки его кожи и жира, которые горят и воняют. Крики и вонь, вонь и визги — нормальному человеку такое не может нравиться. Волков ловил себя на мысли, что ему хочется встать, вырвать кочергу из рук Сыча и разбить калеке голову, лишь бы только он заткнулся. Но человека пытают не для того, что бы он молчал. Волков терпел, ждал. Он сидел на неудобной колоде, терпел боль в ноге. Как ее не ставь и не вытягивай, она болела. А Сыч бросал кочергу в жаровню, и пока стражники мехами доводили железо до нужного цвета, он разговаривал со Стефаном:

— А ты хороший человек, Стефан. Ты сильный, висишь, терпишь, молчишь. А вот тот, кого ты выгораживаешь, он тоже хороший человек, он тоже будет терпеть за тебя? А главное твои страдания бессмысленны. Понимаешь? Утром мы возьмем трактирщика, и он нам расскажет, от кого было письмо. Он то, точно терпеть не будет. Все выложит. И что твои муки зря? Зря, зря ты уже и сам знаешь это. Пустое все.

Сыч берет покрасневшую кочергу. Подносит ее к лицу калеки:

— Всего один вопрос, Стефан, ответишь, и мы уйдем, а ты полежишь, водички попьешь. Отдышишься.

В ответ калека только жалобно всхлипнул и глубоко с надрывом вздохнул.

— Ну-ну, успокойся, хочешь, я отложу кочергу? Отложить?

— Да-а, — выдавил Стефан.

Сыч кидает кочергу в жаровню.

— А ты мне за это скажешь, от кого было письмецо. Да? Скажешь? Что было в бумагах? Ну! Говори, господин, коннетабль ждет.

— Не знаю я, что было в бумагах, — выл Стефан, — неграмотный я.

— Верно, верно, а я больше и спрашивать не буду, что в них было, я у трактирщика спрошу. А ты мне скажешь от кого ты их принес. Да? Скажешь?

Стефан завыл. Выл нудно, долго и противно. Сыч ждал, ждал, а потом взял кочергу:

— Упорствуешь, так и не кляни меня потом.

И снова вой огласил подвалы замка. И снова вонь горящей плоти поплыла с едким дымом вместе.

А Волков морщился и пытался усесться поудобней. Да — тяжко ему было, слаб он еще был.

Сыч подошел к нему и заговорил тихо.

— А убогий-то хитер, и крепок, да, крепок. Такой, может три дня молчать. Нам бы палача настоящего. Мыслю я, что того, кто дал ему бумагу он боится поболе нас.

— А может биться он ни кого-то, а за кого-то, — произнес Волков.

— Это как, — не понял Сыч, — а, так вы на мамашку его думаете. На ведьму.

— Да.

— Старая она?

— Старая.

— А что же, может и правда ваша, может, возьмем старуху да потолкуем с ней, может сынок-то и обмякнет, как маманю тут увидит, — размышлял в слух Фриц Ламме. — Только вот старуху жечь железом без толку. Помрет, а вот попугать можно. И ее и сынка. Ну, так, что будем старуху брать?

— Тут пол-деревни брать нужно, — зло сказал солдат, — управляющий — вор, старосты — воры, ведьма, сынок ее, трактирщик, мужики упрямые как бараны, барыни малахольные со служанками полоумными… Дьявольщина, а не деревня. — Он помолчал, тяжко вздохнул, в очередной раз попытался найти для ноги безболезненное положение, не нашел. — Одного я не пойму, если этот, — он кивнул на Стефана, — нес письмо от кого-то к госпоже, зачем тогда нужен трактирщик.

— И то верно, — Сыч поскреб небритый подбородок, — а может барыня только трактирщику доверяет. Или боится, что проследить смогут.

— Уж больно хитро все, — сказал солдат, — да и кто следить-то за ней будет.

— Так вы же и будете, — усмехнулся Сыч.

И тут они услышали шаги, кто то шел по коридору, и открылась дверь и на пороге появилась огромная фигура сержанта. Он улыбался, сложил руки на груди и крикнул в коридор:

— Давай его сюда!

Кто-то втолкнул в подвал человека, а за ним следом вошел Ёган.

Сыч взял лампу, подошел к человеку поближе, посветил и сказал улыбаясь:

— Он, экселенц, отравитель ваш.

Да, это был он — Эммануэль Соллон. Роскошный, упитанный красавец управляющий имением. Только теперь он уже был не роскошный и упитанный, Соллон заметно похудел, зарос щетиной. Его дорогая одежда была засалена и в пятнах. Он с ужасом глядел на голое тело в ожогах и язвах, и с трудом узнавал в нем Стефана. Управляющий шевелил губами, не издавая звуков. Волков с трудом встал, подошел к Соллону и спросил:

— Ты нанял рыцарей, чтобы убили меня?

Соллон мотал головой в ответ.

— Только отравить хотел, — съязвил Сыч.

Соллон опустил голову.

— В подвал его, сержант, и не дай Бог он убежит.

— Двух людей на стражу ставить буду, — заверил сержант.

Потом они вышли из провонявшего горелым мясом подвала на свежий воздух. Волков поглядел вверх и увидел, что в окне госпожи Ядвиги горит свет.

— Светает, а госпожа еще не спит-то, — заметил Ёган.

«И вправду, какого черта не спит эта женщина?» — подумал солдат, а вслух сказал:

— Сыч!

— Да, экселенс.

— Делай, что хочешь, пытай кого хочешь, но найди мне этого скомороха ла Реньи. Теперь он мне нужен еще больше, чем раньше.

— Что ж, господин, тогда трактирщика брать надо.

— Слышал, сержант? — произнес Волков.

— Сейчас брать? — спросил сержант.

— Сейчас, — сказал Сыч — И весь выводок его бери, чтоб не разбежались.

— А куда ж их сажать? Все подвалы заняты.

— Придумай что-нибудь, — произнес солдат и пошел в свою башню.

Ёган шел следом.

Волкову очень, очень хотелось получить землю. Малая Рютте, что обещал ему барон в приданное за госпожу Ядвигу, казалось ему райской землей. О таком он никогда даже не мечтал. А теперь, такая вещь как земля с мужиками, выглядела реальностью, и единственной реальной преградой его мечте, был белозубый красавец ла Реньи, который мог увести дочь барона.

Он остановился, повернулся, и крикнул:

— Сыч!

— Да, экселенс.

— Найди мне его и получишь награду.

— Я сделаю все, что смогу, экселенс, — пообещал Фриц Ламме, и уже добавил, обращаясь к сержанту. — Я с тобой за трактирщиком поеду.

— Поехали, — ответил тот.

⠀⠀

Солдат не мог поверить своим ушам, когда Сыч сказал ему, что трактирщик уехал.

— Холопы говорят, что начал собираться с вечера, — говорил Сыч. — Жену и детей усадил в первую телегу, когда еще не стемнело. Думаю, когда мы брали кривобокого, выводок его уже отъехал.

— А сам?

— А сам еще был в трактире, деньгу с постояльцев за ночевку собирал.

Сначала солдат подумал,