Джек Кавано - Патриоты

В глазах Джейкоба зажглись лукавые искорки.

— То есть ты хочешь поменяться со мной местами? Это совсем нетрудно, сам знаешь.

— Нет, этого я не говорил.

Смешок.

— Так я и знал.

— Я имел в виду другое: будь здесь отец, ты услышал бы от него то же самое.

Джейкоб пожал плечами.

— Из-за твоего посредничества это предложение обесценилось.

Исав отлепился от стены.

— Мне пора. Если напишешь письмо, я переправлю его в Бостон.

— Ирония судьбы, не находишь? — Джейкоб принял философский вид. — Не так давно матери и отцу пришлось приучать себя к мысли, что наша семья сократится на одного сына. Сначала у них оставался я, теперь ты.

Исав постучал в дверь. Когда лязгнула щеколда, Джейкоб сказал брату:

— Один совет. Верни Библию отцу. Пусть он сам тебе ее отдаст, когда будет готов.

— Я был у Джейкоба.

— Как он?

— Не так хорошо, как я.

Исав подошел к Абигайль сзади и обнял ее за талию; молодая женщина прижалась головой к его груди.

— Это не смешно! И не по-братски! — Абигайль попыталась отстраниться от Исава, но он крепко держал ее в объятиях.

— Прости, от старых привычек не так-то легко избавиться. Это прозвучало… Прости. Я совсем не то имел в виду. Он в порядке. Несколько развязен, храбрится… Но ему все равно придется взглянуть правде в лицо.

— А что с Мерси? Что будет с ней?

Исав тяжело вздохнул.

— Честно говоря, не знаю. Она очень изменилась. Стала более зрелым человеком. Духовным. Мама будет рядом, утешит ее. Тебе понравится моя мама. Я говорил, что она пишет стихи?

Абигайль слегка отстранилась от Исава и искоса взглянула на него.

— Нет! Не говорил. Знаешь какое-нибудь ее стихотворение?

— Наизусть?

— Конечно!

— Нет. Но пишет она хорошо.

Абигайль снова уютно устроилась в объятиях любимого.

— Я всегда восхищалась поэтами. Они умеют в нескольких словах передать саму суть жизни. Мне бы хотелось встретиться с твоей мамой.

Исав улыбался.

— Я тоже этого хочу. Не сомневаюсь — она тебя полюбит. У вас много общего.

— Какое самомнение!

— О чем это ты?

— Ты намекаешь, причем довольно грубо, на то, что нас объединят любовь к тебе.

— Об этом и речи не шло! Впрочем, твой вариант мне нравится. На самом деле, я хотел сказать, что вас объединяет творчество. Она использует слова, ты воск.

— О! Прости.

Исав сильнее притянул к себе любимую и зарылся лицом в ее шелковистые волосы. Абигайль обхватила его руки и прижалась щекой к его груди.

— Исав?

— М-м?

— Что мы собираемся делать?

— Ты о чем?

— О нас.

Он понял, что его ждет серьезный разговор — а к этому он готов не был. Ему хотелось одного: сохранить все, как есть. Объятия, покой, отсутствие проблем, никакой войны, никаких трудных решений.

— Я не хочу думать об этом.

— Милый, я тоже, но… — она медлила.

Тело Абигайль напряглось, чары любви рассеялись. Жизнь грубо вторглась в их отношения.

— Сегодня я получила записку от Лафайета.

— Да?

— Ничего важного. Он хочет, чтобы я перебралась на американскую территорию. По его словам, я выполнила все свои обязательства. Чем дольше я здесь задерживаюсь, тем больше он за меня тревожится. Особое его беспокойство вызывает дело Моргана. Именно так он выразился. Хотя Лафайет и не говорит об этом прямо, он боится, как бы ты не догадался, что я американская шпионка.

— Ваш маркиз опоздал. — Исав снова поцеловал Абигайль в голову.

— Есть и другая причина… Лафайет не догадывается, что я о ней знаю.

— Какая?

— Следующим местом битвы будет Нью-Йорк.

Исав напрягся.

— Ты уверена?

Абигайль выскользнула из его объятий и повернулась к нему лицом.

— Он боится, что я попаду в самое пекло. Окажусь под перекрестным огнем двух армий.

Внезапно у Исава страшно заболела нога. Какое-то время она тихонько ныла, но ему было так приятно обнимать Абигайль! А теперь боль усилилась. Исав принялся вышагивать по комнате.

— Поедем со мной в Англию, — сказал он.

Абигайль закрыла глаза — казалось, она предвидела эти слова и боялась их.

— Не могу, — выдохнула она.

— Почему?

— Я американская шпионка.

— В Англии никто об этом не знает!

Абигайль покачала головой; этим движением она словно бы подчеркивала несостоятельность его довода. Она была прозорлива, давно работала на секретную службу и умела просчитывать ходы.

— Предположим, я уеду в Англию. Американцы сочтут меня предательницей. Все, что они должны будут сделать, — выпустить несколько газет с разоблачительными статьями. Думаю, после этого англичане не станут со мной церемониться. Даже если я поклянусь, что теперь я на их стороне. Да и потом, я не собираюсь никуда уезжать.

— Ты не хочешь ехать со мной в Англию?

— Я хочу быть с тобой, дорогой, но я не могу поехать в Англию. Я бы никогда не смогла жить в стране, которая так обращается со своими колониями. Не пройдет и года, как меня арестуют за революционную деятельность.

Абигайль шутила, но Исав знал, что она права. Она никогда не будет счастлива в Англии.

— Лучше пойдем вместе к американцам, — сказала Абигайль.

Исав уставился на нее как на сумасшедшую.

— Ага, у них там как раз припасена для меня петля, и они мечтают затянуть ее на моей шее, — отчеканил он.

— Но если я скажу им, что ты меня защитил, если ты поможешь мне выбраться из Нью-Йорка, они, возможно, будут…

Тряхнув головой, Исав резко прервал ее:

— Это говорит твое сердце, а надо руководствоваться здравым смыслом. Вашингтон не так сильно любит меня, как ты.

Абигайль засмеялась.

— Никто не любит тебя так сильно, как я.

Любовь снова их объединила. Исав нежно прижал голову Абигайль к своей груди, она же обвила его руками.

— Так бы и стояла всю жизнь, — прошептала она.

— Думаешь, застав миссис Маттесон и мистера Моргана в такой позе, все растрогаются и оставят их в покое?

— Ну хотя бы на минутку ты можешь быть серьезным? — запротестовала Абигайль и, отстранившись от Исава, взглянула ему в лицо.

Он отвел с ее глаз прядь светлых волос.

— Слишком тяжело.

— А это улучшит твое настроение? — Она привстала на цыпочки и поцеловала его.

Стоя у пылающего жаром камина, отгородившись от всего мира, они обнимались, целовались, болтали и снова целовались.

— Неужели в этом мире для нас нет местечка?

— Есть, у камелька.

— Ненадолго. Американцы наступают.

Вернувшись к себе, Исав почти физически ощутил, как растворится в гнетущей пустоте огромного особняка накопленное им за день общения с Абигайль душевное тепло. Этот мертвый дом оживал лишь под его шагами, свет горел только там, где он его зажег. И больше — никакого движения. Как много значит для атмосферы дома человек! Взять хотя бы эту комнату. Когда Андре был здесь, подле Исава, она была полна жизни и веселила глаз. Такой ее делал Джон. И вот та же комната, но без него. Пустота, сиротливость, грусть.