На железном ветру - Лев Иванович Парфенов

нырнула в карман брюк. Налитые злостью глаза уперлись Донцову в живот. Боковым зрением Михаил видел: Юсуф сидит на полу, крутит головой. Шагнул к Кыро. Навстречу, целясь в живот, выставилось тонкое жало ножа. Молниеносное обманное движение, нож метнулся в сторону. Левая рука Михаила впаялась в запястье налетчика, рывком швырнула его на середину камеры. Удар в лицо с разворотом плеча – Кыро мешком рухнул на цементный пол. Михаил не торопясь поднял нож, внимательно оглядел обитателей камеры.

Грек Петрополис льстиво улыбнулся.

– Хорош урус – настоящий Гераклит[23].

Тяжело дыша, Донцов сел на свою постель, закурил сигарету. Пиджак все еще лежал на полу, вокруг были рассыпаны карты.

Кыро поднял голову, застонал. Глаза его заплыли, щека распухла. Встретившись с ним взглядом, Михаил сказал:

– Эй, ты! Кыро, что ли… Подай-ка мой пиджак.

Грек Петрополис сорвался было с места, желая услужить, но Михаил остановил его негромким окликом:

– Носатый, замри!

Строго повел глазами на Зию.

– Помоги человеку встать.

Кыро не принял помощи. Кое-как встал, поднял пиджак, бросил Михаилу. Тот рукояткой вперед протянул ему нож.

– Возьми. И не вынимай, пока не прикажу.

Кыро посмотрел на нож, на Михаила – взгляд его выражал недоверие и страх. Он подозревал подвох.

– Не бойся, бери. Змея, которой прижали хвост, никому не страшна.

– Кто ты? – глухо опросил Кыро.

– Ясно – не налетчик, – хихикнул Петрополис.

Кыро бешено рванул нож из рук Донцова.

– Стоп! – остановил его Михаил. – Пошумели – довольно. Садись играть, Кыро.

– С чем ему играть? Он вчера спустил все до куруша, – глуповато осклабился лжеаптекарь.

В кармане брюк у Михаила лежало пять долларов. По пяти долларов им с Лорой с разрешения следователя выдали на питание.

– На. Выиграешь – вернешь по курсу, проиграешь, – считай за подарок. – Михаил вручил карманнику долларовую монету.

– Спасибо… кочак[24], – вымолвил изумленный Кыро.

На следующий день надзиратель послал Зию произвести уборку в тюремной конторе. Вернулся Зия с ворохом новостей. Оказывается, «кочак урус» был арестован на борту парохода, который пришел из Марселя. При нем находился чемодан с драгоценностями, а также «чок гюзель кыз»[25], чья красота не уступит лучшему в мире брильянту.

Получив столь исчерпывающие сведения, камера единогласно решила, что «кочак урус» не кто иной, как главарь международной гангстерской шайки. Открытие потрясло всех, а Кыро повергло в отчаяние – на кого он посягнул, на кого осмелился поднять руку! Только счастливая звезда спасла его от карающей руки аллаха. Весть о столь замечательном узнике, подобного которому эта паршивая тюрьма еще не видела в своих стенах за все триста лет своего существования, распространилась по другим камерам. Во время прогулок Михаил чувствовал на себе десятки восхищенных глаз. Дворик был тесный, солнце сюда проникало только в полдень и освещало один угол. Дни стояли холодные, и место под солнцем было предоставлено в единоличное распоряжение «уруса». Когда же Михаил уступил теплый угол бедолаге в набедренной повязке и папахе, по толпе заключенных прокатился гул изумления и восторга, а сам голый индивидуум, казалось, готов был пасть ниц перед великодушным «кочак урусом».

Такое раболепие, преклонение перед грубой силой наводило Донцова на грустные размышления. Но очевидно было и другое: заключенные необыкновенно чутки к малейшим проявлениям доброты и справедливости. Все эти люмпены податливы, как глина, и дальнейшая их судьба зависела от того, какого скульптора руки прикоснутся к ним.

В своей камере Михаил имел безграничную власть. Правда, он редко пользовался ею и, если пользовался, то лишь для того, чтобы пресечь ссоры. Ему претила роль сильного волка в стае. Он не требовал с товарищей по камере дани в виде лучших кусков, не допускал, чтобы его обслуживали. Напротив, пищу, которую ему покупали, за доллары делил между всеми и, как все, выносил парашу. Такие действия вступали в вопиющее противоречие с ролью. Но что поделать: артельность, товарищество, равенство – это было у него в крови, составляло его натуру. Однажды, когда вернулись с прогулки, Кыро шепнул:

– Сейчас у нас будет обыск. Позаботься, если есть что прятать.

– Что нужно, можно спрятать в ботинок или в рот, – с деланным безразличием ответил Михаил.

– Такие обыски делают раз в год, кочак. Раздеться заставят, в рот полезут.

– Мне нечего прятать. А тебе, Кыро?

– Мой нож и гашиш лежат в надежном месте.

Донцов спокойно опустился па свою постель, зевнул. А мысль работала с предельным напряжением и глаза обшаривали голые стены камеры: куда спрятать капсулу?

В коридоре послышались голоса, лязгнул ключ в замочной скважине. Взгляд Михаила упал на кусок хлеба, что валялся у изголовья. Мгновенно капсула оказалась в руке и пальцы вдавили ее в черствый кусок. Ногою Михаил как бы машинально отпихнул хлеб к стене. В камеру входили надзиратели в сопровождении начальника тюрьмы, двух полицейских чиновников в штатском и тюремного доктора. Обыск производился под видом медицинского обследования. Заключенным велели раздеться. Надзиратели начали тщательно перетряхивать одежду и постели.

Спустя полчаса комиссия покинула камеру.

На кусок хлеба, валявшийся около стены, так никто и не обратил внимания.

Беспокойство за Лору ни на минуту пе покидало Донцова с того момента, как они расстались у проходной будки тюрьмы. Ее повели в женское отделение, и последнее, что он увидел – была грустная ее улыбка. «Терпение, терпение, терпение, – уговаривал он себя. – Им не в чем нас обвинить, и в тюрьме мы долго не задержимся».

Донцов узнал, что надзиратель Рухи за деньги охотно выполнит любое поручение, если оно не грозит особыми неприятностями.

Рухи – хмурый пятидесятилетний старик со сросшимися седыми бровями – был молчалив, исполнителен и у начальства на хорошем счету. Однако, ощутив в ладони тяжелый серебряный доллар, немедленно согласился наладить письменную связь между супругами Сенцовыми.

Что писать? Сколько хотелось высказать. Всю полезную площадь письма заняли уверения в любви и в том, что освобождение не за горами, пусть только Лора немножко наберется терпения и пусть не мучает себя бесполезными сожалениями.

Спустя два дня Рухи принес ответ.

«Меня встревожила твоя записка, милый, – читал Михаил. – Ты, верно, весь извелся от беспокойства. Я живу сносно. Досаждают насекомые, но я утешаю себя мыслью, что нас с тобой едят одни и те же клопы. Они такие крупные… Теперь-то я понимаю: именно их имеют в виду, когда говорят о чудесах Востока. Но, право, я их не боюсь и напрасно ты уговариваешь меня, как ребенка. Я ни в чем не раскаиваюсь и ни о чем не сожалею. Мы находимся под одной крышей и нас разделяют только стены. Было бы