Джеймс Купер - Майлз Уоллингфорд

ГЛАВА XXIV

И тот, кто празднует победу,

И тот, кто, пав в бою, стал прах,

Потомкам вряд ли будет ведом,

Зато победам — жить в веках.

Дуоnote 137

«Британец» вышел из залива Корк всего двумя-тремя днями ранее нашей встречи, получив приказ отправиться на несколько сот миль к западу и в течение трех месяцев крейсировать на широте, где пролегает путь судов, без конвоя направляющихся на родину из американских провинций, — в начале войны таких было много. Для нас это была не слишком радостная весть: мы хотели ступить на землю сколь можно скорее и, увидев судно, которое идет на запад, форсируя парусами, возымели надежду, что оно направляется в Галифакс. Однако нам ничего не оставалось, как смириться с обстоятельствами. Капитан Раули обещал высадить нас на борт первого же судна, которое попадется нам на пути; о большем мы не имели права просить.

Миновало более двух месяцев, а «Британцу» не пришлось ни окликнуть, ни даже увидеть ни единого судна! Такими превратностями полна жизнь моряка: то корабли кишмя кишат вокруг, то кажется, что во всей пустыне океана он один-одинешенек. Капитан Раули объяснял это обстоятельство тем, что из-за войны суда вынуждены собираться в конвойную команду, а кроме того, следуя приказу, он зашел слишком далеко на север, куда не доходили американские суда, курсирующие до Ливерпуля и обратно. Однако, каковы бы ни были причины, следствия это не меняло. После шторма, случившегося в равноденствие, «Британец» взял курс на юг, на Мадейру, что было предусмотрено приказом, и оттуда, открейсировав три недели в окрестностях этого острова, направился в Плимут. В эти три недели фрегат останавливал и окликал около тридцати судов, все они были нейтральные, и ни одно из них не шло туда, куда нам было нужно. Поскольку запасы пресной воды на судне подходили к концу, мы были вынуждены возвращаться в Англию и, как я уже говорил, повернули на север. В тот самый день, когда «Британец» покинул очередной район крейсирования, прямо по курсу перед закатом мы увидели незнакомое судно, в котором признали фрегат.

Всю ночь «Британец» маневрировал, чтобы сблизиться с незнакомцем, и небезуспешно: когда я рано утром вышел на палубу, чужое судно было всего в лиге от нас и немного ближе к ветру. Я увидел, что «Британец» приготовился к бою, и на нем царило такое оживление, которого я прежде не наблюдал. Когда я подошел поприветствовать капитана, матросов свистали к завтраку.

— Доброе утро, Уоллингфорд, — бодро воскликнул старик, — вы явились как раз вовремя; взгляните-ка на того «француза» во всем его великолепии. Надеюсь, через два часа он не будет глядеть таким франтом, как сейчас. Статное судно — не правда ли? — и примерно равное нам по мощи.

— Что касается последнего, сэр, похоже, тут ничего не поделаешь, это пятидесятипушечный фрегат. А вы уверены, что это «француз»?

— Так же, как в том, что командую «англичанином». Он не отвечает на наши сигналы, да и по его оснастке все ясно. Где это видано, чтобы у «англичанина» были такие бом-брам-стеньги и реи? Итак, капитан Уоллингфорд, придется вам позавтракать на час раньше, чем обычно, или вовсе остаться без завтрака. А вот и стюард, пришел доложить, что завтрак подан.

Я последовал за капитаном Раули в каюту, где обнаружил, что он пригласил за наш стол и Марбла. Еще и эта любезность помимо сотни других, которыми осыпал нас добросердечный старый джентльмен! Капитан Раули все время был добр и великодушен к моей персоне, но в то утро он был добр как-то особенно, по-отечески.

— Надеюсь, вы по достоинству оценили стряпню Дэвиса, джентльмены, — сказал он, когда пыл, с которым мы набросились на еду, несколько умерился, — нынче мы, может быть, в последний раз имеем удовольствие отведать ее. Я англичанин, и у меня есть смиренная вера в превосходство английского судна над французским, но я слишком хорошо знаю, что даже французское судно не захватить без боя; и из-за этих господ у нас, возможно, не останется на завтра посуды. Они явно собираются сразиться с нами и, думаю, не ударят в грязь лицом.

— Вы же сказали, что верите в свое превосходство над французами, — заметил я.

— Нашим ребятам мы, конечно, внушаем такие чувства, но я бы не хотел, чтобы вы думали, что сам я рассуждаю подобным образом. Я слишком стар, я видал виды, Уоллингфорд, и знаю, что во всякой битве бывают всякие случайности и превратности. Полагаю, между французами и англичанами есть некоторое различие в выучке, но от людей тут не так уж много зависит, как некоторые воображают. Исход битвы в руках Божиих, а поскольку я верю, что в этой ужасной войне мы боремся за правое дело, то верю и что Он не оставит нас.

Я удивился, что капитан Раули, который был обыкновенно весел и жизнерадостен, вел подобные речи, но мне не пристало задавать вопросы. Через несколько минут мы встали из-за стола, и я услышал, как стюарду приказали убрать остатки трапезы и доложить помощнику командира, что теперь можно снимать переборки в каюте. Потом Марбл и я прошли вниз к его импровизированной каюте из парусины, где мы могли поговорить, не боясь, что нам помешают. Только мы подошли к ней, барабаны забили сбор. Все бросились на палубу, и мы остались совершенно одни.

— Ну, Майлз, — начал Марбл, — этот поход будет почище всех остальных. Дважды нас захватывали, один раз мы потерпели кораблекрушение, один бой видели, а другой скоро отведаем сами. Как ты думаешь, чего требует от нас патриотизм и республиканская солидарность?

Впервые я услышал, чтобы мой помощник говорил о республиканизме; по своему складу он был таким же противником свобод, как сам Наполеон. Хоть читатель, возможно, и не поймет, к чему он вел, задавая этот вопрос, но его скрытый смысл не ускользнул от меня. Итак, отвечая ему, я знал, что он хотел от меня услышать.

— Боюсь, Мозес, — сказал я, — Франция сейчас весьма далека от республиканизма; а потом, я не думаю, что из-за сходства форм правления народы непременно должны становиться друзьями. Разве что это полное сходство. А если есть различия, они будут скорее ссориться, чем искать точки соприкосновения. Что до войны между Англией и Францией, то, поскольку мы не воюем ни с той, ни с другой, нас, американцев, их ссоры не касаются.

— Я знал, что ты так думаешь, Майлз, и все-таки как-то неловко быть в гуще боя и не участвовать в нем. Я бы отдал сто долларов, чтобы сейчас оказаться на борту того «француза».

— Неужели тебе так любо, когда тебя бьют?

— Любо не любо, но принимать сторону Джона Булля мне совсем не по нутру.

— Нет нужды принимать чью-либо сторону, хотя нелишне вспомнить, как эти люди спасли нам жизнь, как они были добры к нам и что мы три месяца жили на их счет. Я рад, что Наб трудится не покладая рук.