Царь и Бог. Петр Великий и его утопия - Яков Аркадьевич Гордин

Имя князя Дмитрия Михайловича не раз встречается в материалах следствия. Алексей с уверенностью утверждал, что Голицын «мне друг».

Он, в частности, показал: «Князь Дмитрий Голицын много книг мне из Киева приваживал по прошению моему, и так, от себя, и я ему говаривал: „Где ты их берешь?“. „У чернецов-де Киевских: они-де очень к тебе ласковы и тебя любят“».

Алексей говорил это в контексте рассказа о своих отношениях с духовенством. Отсюда и чернецы Киевские. Но первая фраза говорит о многом. Во-первых, они встречались во время приездов князя из Киева. В Москве? В Петербурге?

Во-вторых, если книги, которые запрашивал Алексей и которые князь получал от монахов, были, скорее всего, содержания духовного, то те, что он доставлял царевичу «от себя», наверняка относились к категории литературы политической и исторической.

К великому сожалению, мы не знаем состава русской части библиотеки царевича, а она наверняка не в последней мере пополнялась князем Дмитрием Михайловичем.

Голицын владел огромной библиотекой, основы которой заложены были именно в киевский период.

Киевское и вообще украинское духовенство было тесно связано с европейской образованностью. По желанию губернатора студенты Киевской духовной академии переводили для него с латыни и польского труды наиболее авторитетных европейских историков, политиков, философов.

Для него переводили Барониуса и Сааведру.

Он собирал русские летописи, хронографы, синопсисы, что позволяло ему свободно ориентироваться в политической практике русских государей и государственных деятелей предшествующих веков.

Библиотека Голицына после его ареста и гибели в 1737 году была конфискована и разграблена, но состав ее известен. Там были Макиавелли, Томазий, Гуго Гроций, Пуфендорф, Локк…

Когда Алексей говорил на следствии: «А на князя Дмитрия Михайловича имел надежду, что он мне друг верный, и говаривал, что я тебе всегда верный слуга», то тем самым свидетельствовал о близости их отношений.

Князь Дмитрий Михайлович был назначен киевским губернатором в 1708 году. Поскольку, находясь в отдалении, он активно занимался просвещением царевича, то, стало быть, они были хорошо знакомы и до того. И это еще раз заставляет усомниться в привычных представлениях о круге общения Алексея в юности – до 1707 года.

Кроме высоких идеологических причин, у князя Дмитрия Михайловича для внутреннего отчуждения от петровской системы и самого Петра были те же основания, что и у князя Василия Владимировича и многих других.

Павел Николаевич Милюков, изучавший именно политическую сторону взаимоотношений Петра и оппозиционных групп, писал: «Кн. Дмитрий Михайлович Голицын и кн. Б. Куракин были передовыми людьми своего времени, гораздо более образованными, чем сам Петр, поневоле пользовавшийся их услугами. Но Петр не пускал их на первые места и распространял на них то недоверие, с которым вообще относился, как мы знаем, к боярству. В свою очередь и они с презрением смотрели на плебейские вкусы и привычки царя, были шокированы его семейными отношениями и не признавали его второго брака, негодовали на выбор сотрудников, как Меншиков, невежественных и надменных, которым тем не менее они вынуждены были кланяться. Петровской бесцеремонности и неуважению к чужому достоинству они старались противопоставить крайнюю сдержанность и осторожность, по возможности устраняться от его оргий…»[167]

Имя князя Куракина мы еще встретим в материалах следствия.

Для политической позиции князя Дмитрия Михайловича «фактор Екатерины» тоже играл значительную роль.

Министр герцога Голштинского, граф Бассевич, длительное время проживавший в России со своим государем, рассказывает в записках: «Князь Голицын, замешанный в деле несчастного Шафирова, был присужден, как многие другие, к шестимесячному тюремному заключению. Но по прошествии четырех дней наступила годовщина бракосочетания императрицы, и так как она удостоила просить за него, то император возвратил ему свободу и чин, послав его выразить свою благодарность у ног Екатерины, когда она вошла в залу для принятия приветствий и поздравлений». Можно себе представить, чего стоило это публичное унижение князю Дмитрию Михайловичу, который на ночном заседании Верховного тайного совета в январе 1730 года уничижительно охарактеризовал покойную императрицу…

Как и князь Василий Владимирович, он был уверен, что, воцарившись, Алексей будет «лучше знать умных людей», чем его отец. И, снабжая царевича соответствующей литературой, он считал, что готовит его к будущей роли.

Можем с уверенностью предположить, что в политических планах Голицына царевич играл ключевую роль. То, что невозможно было при Петре, представлялось возможным при Алексее.

И Алексей не скрывал, что Голицыны играли важнейшую роль в его политических планах. Он был уверен, что младший брат князя Дмитрия Михайловича, не уступавший по популярности в армии князю Василию Владимировичу, генерал князь Михаил Михайлович Голицын, безмерно уважавший старшего брата, в решающий момент будет на его стороне.

Таковы были наиболее яркие представители «реакционного боярства, сплотившегося вокруг наследника», в чем нас уверял почтенный профессор Мавродин.

8

Рискуя всерьез надоесть читателю, все же повторю еще раз, поскольку это сугубо принципиально, – при безмерном, казалось бы, обилии материала мы вынуждены оперировать достаточно тонким слоем фактов. И можем с той или иной степенью достоверности угадывать, что скрывается там, на глубине – событийной и смысловой.

Так, в материалах следствия часто встречаются необычайно значимые имена, упоминаемые Алексеем или иными участниками процесса в связи с, казалось бы, незначительными ситуациями. На самом же деле это, как правило, только верхушка отношенческого айсберга. Там, на глубине, быть может, скрывается нечто принципиально важное и многое объясняющее.

21 апреля 1718 года, когда следствие по «делу» царевича уже переместилось из Москвы в Петербург, а от «чухонской девки Ефросиньи» были получены гибельные для царевича сведения, Петр приказал Толстому, Головкину и Мусину-Пушкину начать новый этап следствия и вести его со всей суровостью.

И произошло нечто труднообъяснимое. Канцлер Головкин и «первый сенатор» Мусин-Пушкин отказались от этой чести. И Петр не настаивал… Что удивительно.

Мы знаем, что Головкин состоял в приязненной переписке с духовником Алексея протопопом Яковом, личностью сильной и на политическом фоне заметной. Более ни в каких компрометирующих его связях с «делом» наследника он не замечен, но в январе 1725 года Головкин был среди тех, кто отстаивал интересы сына убитого Алексея.

На последнем этапе следствия, отвечая на вопросы Петра, Алексей показал: «В день тезоменитства сестры царевны Анны Петровны, в доме вашем, после вашего отъезду в Копенгаген вскоре, спросил меня вслух легонько Иван Алексеевич Мусин: „Есть ли де тебе полегче?“ и я сказал: „Есть“. И он мне молвил: „Есть ли там полегче, пора-де тебе покинуть, которую держишь; видишь-де, Бог тебя наказует“. А к чему то слово: есть ли-де там полегче, – я того не знаю».

Смысл разговора вполне понятен. Мусин-Пушкин сочувственно