Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

Передо мной явился мост, соединяющий берега, правый, отлогий, с городами, селами, садами и пашнями, и левый, скалистый, неприступный, туманный, таинственный… Вы когда-нибудь бывали на Босфоре? Или в Сан-Франциско? Вот, очень похоже и в то же время совсем не то… Лучше представьте себе радугу, перекинутую с одного берега на другой. Но это радуга, по которой можно перемещаться, вернее, по которой возможно перемещение. Мост в виде девятицветной (с белым и черным) радуги можете себе представить?

И вот я увидел, что Академик возвышается теперь над правым, феноменальным берегом и эдак спиной к мосту расположился, руки развел в стороны, словно не желает никого пропустить на мост-радугу. И улыбается всезнающе, как старец, и виновато, как шаловливый ребенок, который раньше других мост обнаружил, но делает вид, что никакого моста нет и быть не может.

На левом, ноуменальном берегу в позе для медитации сидит Доцент. Чтобы не видеть правого берега, он поднес к глазам индийскую свою книгу, но периодически опускает ее и удивленно смотрит на Академика: дескать, что он делает на правом берегу, когда, по всем расчетам, должен быть на левом?

По мосту же взад и вперед прогуливается Профессор, но не ступает ни на один из берегов. Его внимание поглощено текущей под ним рекой. Левого берега он, похоже, не видит, а на правый смотрит как на «выступление вовне» речного течения. В восхищенном созерцании течения и в собственном перемещении над ним он видит смысл жизни и стержень самопознания…

Простите, дорогие друзья. Неблагодарное это занятие – описывать мимолетные видения. Если ты не Пушкин – особенно неблагодарное.

Я лучше попытаюсь описать свое антропологическое впечатление от увиденного.

Истинная первооснова мира, если нам с вами так уж понадобилось о ней философствовать, должна быть вещью-в-себе и принципиально недоступной нашему разуму. Вершиной трансцендентального восхождения человеческого разума было открытие этой вещи-в-себе и априорное обозначение ее как трансцендентной. Ноуменальное по сути своей есть «мрак сверхчувственного», в котором наш «теоретический разум» неизбежно заплутает. Все философы, которые до и после Академика убеждали нас в возможности логической («теоретической») трансценденции от феноменального к ноуменальному, так или иначе нас обманывали. Академик первым честно признался: мы знаем только тот берег, на котором мы находимся и который мы возделываем-создаем. Проделав великую критическую чистку, он раз и навсегда освободил философскую реку от всего феноменального и наносного. Но в этой стерильной теоретической чистоте река как бы остановилась и остекленела, перестав быть рекой. Всякая река несет и содержит в себе от обоих заключающих ее берегов. И если нет через нее моста, она сама этот мост предполагает, трансцендентально соединяя феноменально разъединенное ею. Если сознание не может пробиться на ноуменальный берег, из этого не следует, что с ноуменального берега к нам не может быть встречного движения, неосознаваемого, иррационального, не теоретического, но «практического». Если разуму Академик теоретически запретил приближаться к вещи-в-себе, то вещи-в-себе практически двигаться в сторону разума он не мог запретить по той очевидной причине, что управлять самим собой феноменальное, пожалуй, способно, но запретить трансцендентному и ноуменальному, слава богу, не в силах. И кто сказал, что мы с вами целиком феноменальны? – мы лишь мыслим с вами на правом берегу жизни, а субстанциально и сущностно пребываем на левом. Из всех возможных вещей-в-себе человек, пожалуй, самая вещь «в-себе», намного более в-себе, чем окружающие его материальный и идеальный миры.

Страдающий Доцент это понял и, отождествив Мировую волю с вещью-в-себе, наладил сообщение ноуменального с феноменальным.

Но еще до того как он это совершил, в философский пролив вторгся Абсолютный Профессор. Ковровыми бомбардировками тоталитарного Мирового духа он взорвал хрустальный лед чистого разума – море-река потекла, забурлила от диалектических противоречий, помутнела от объективаций и гештальтов. Абсолютный дух царствует везде, где хочет, ему никакая утонченная гносеологическая критика и никакие ноумены не помеха. С одного берега он свободно и бесконтрольно переправляется на другой, создает там все, что ему заблагорассудится, творения свои тотчас отчуждая от себя, свободного и самопознающего. Какие могут быть берега, когда все вокруг затоплено духом?! – Безбрежная трансцендентальность. Профессор, если мне не изменяет память, так и выразился однажды: то, что у Академика называется трансцендентным, «на самом деле» трансцендентально. В этом тотальном наводнении являются объективированные миражи, сперва в испарениях панспиритизма, затем в голографии панлогизма. – Трансцендентальная иллюзия? Да бросьте вы. Все академические неразрешимые задачи познания теперь радостно и безапелляционно решаются. Из мутных вод романтического паводка вверх всплывает гениальная и живая онтология становления, вернее, гносео-онтология становящегося феноменального. В сфере диалектической текучести, водопадов нисходящей Абсолютной идеи и спиралевидных гейзеров восходящего Мирового духа, в области жизни как непрерывного феноменального становления Профессору нет равных. Но выстроенный им трансцендентальный мост настолько логичен, настолько абсолютен, что своими обоими концами он ни на чем не покоится; налево пойдешь – ничего не найдешь, направо пойдешь – потеряешься среди отчужденных от тебя гештальтов, объективаций и идеаций.

Страдающий Доцент, подобно древнекитайскому Юю, попытался прекратить это панлогическое наводнение. Он вернул реке берега, вернее, один берег – левый, ноуменальный. Правый, феноменальный берег он объявил миражом, реку – представлениями. Вещь-в-себе он отождествил с Мировой волей и эту волю провозгласил трансцендентно-трансцендентальной. Он делал вид, что ревностно защищает аксиомы Академика и якобы в пух и прах громит феноменологические пророчества Профессора. На самом деле, как мне сейчас представляется, он парадоксально переработал трансцендентную онтологию первого и онто-гносеологию становления последнего, и в результате получился синтетический сплав онтологии трансцендентального. Он намного усилил трансцендентальность, расширив гностическую сферу и введя в нее понятие иррационального. Он гениально догадался, что раз трансцендентное принципиально непознаваемо, то проявлять и предлагать себя человеку оно может только в неосознаваемой форме. Он не разделил человеческую психику на сознательное, предсознательное и бессознательное, но начал воздвигать мост, по которому его антропологические последователи закономерно перебрались и к этому психологическому открытию, и к возвеличиванию философской интуиции, и к постановке Иррационального во главу угла философской игры в бисер. Но первым о фундаментальной онтологической иррациональности в западной философии заговорил именно он, Страдающий Доцент. И тем самым не только нанес реалистический удар по романтическому панлогизму Профессора, в которого сознательно метил, но и великий трансцендентальный разум Академика, своего провозглашенного кумира, фактически ущемил до вторичного и слабого инструмента истинной и единственной трансцендентальности – Мировой воли.

Так выглядели три царственных феака на Переправе жизни.

И я подумал: на кого из них ни обопрись, придется дорого расплачиваться с трансцендентальным перевозчиком – Академик не пускает в наше ноуменальное, Доцент отнимает наше реальное, Профессор предлагает нам