Мишель Зевако - Любовь шевалье

— Да здравствует Кервье! Да здравствует Кервье! — горланила чернь.

Толпу вел Кервье, книготорговец Кервье! Он потрясал копьем, на котором качалась бледная голова. И Пардальяны узнали голову несчастной жертвы. Оба в ужасе простонали:

— Рамус!

Шевалье на миг закрыл глаза…

Действительно, на копье была надета голова милого доброго старика-ученого.

Подняв веки, Жан почувствовал, что не может отвести глаз от мертвой головы. Наконец, взгляд его упал на человека, шагавшего с копьем, на Кервье. Парализовавшее шевалье чувство ужаса и сострадания превратилось в дикую ярость, от которой у юноши побелели губы.

Кервье заметил обращенный на него гневный взор, полный глубочайшего презрения. Он что-то пробурчал и, видимо, хотел указать своим прихвостням на Пардальяна, но не успел. Внезапно упав, Кервье покатился по мостовой.

— Черт! — прохрипел он, дернулся и затих: пуля, выпущенная из пистолета, угодила ему прямо в лоб. Стрелял, разумеется шевалье де Пардальян.

Вышло так, что в давке Жана грубо толкнул здоровенный детина с белым крестом на шляпе. Этот вояка размахивал заряженным пистолетом. Шевалье ударом кулака повалил парня, выхватил его оружие и спустил курок.

Толпа тут же кинулась на Пардальянов; загремели выстрелы из аркебуз; раздались угрозы и проклятия. Пятьсот бешеных псов с громким лаем всей сворой бросились на двух еретиков. Отец с сыном, отступая, втиснулись в узкий проход между домами. За ними, обогнав других преследователей, попытался прорваться верховой громадного роста в ливрее с гербами маршала де Данвиля. Всадник направил коня в проход и выставил вперед шпагу.

— Спасены! — внезапно воскликнул Пардальян-старший.

Шевалье еще ничего не понял, а его отец одним прыжком подлетел к лошади, голова и шея которой показались в проходе, вырвал у верхового поводья и втащил огромного скакуна в узкую щель между домами. Конь забился, застряв в проходе. Позади него бесновалась толпа, сыпя угрозами и бранью; обезумевшая лошадь пыталась взвиться на дыбы, а ошеломленный всадник в ливрее дома Данвиля тщетно старался послать коня назад. Затем, похоже, здорово перетрусив, детина сам подался назад и сполз с крупа лошади. Но ускользнуть он не успел, потому что конь взбрыкнул и ударом копыта отшвырнул незадачливого всадника…

Шевалье обвязал ремнем передние ноги жеребца, а Пардальян-старший уже собирался прикончить скакуна ударом кинжала, чтобы мертвое животное надежней преградило дорогу преследователям… Но Жан внезапно замер и изумленно воскликнул:

— Да это же Галаор!

Ветеран присмотрелся и тоже узнал жеребца:

— Верно, Галаор!

И оба весело рассмеялись. Передние ноги у Галаора были спутаны, но он еще отчаянней брыкался задними; бока его касались стен, и жеребец высился в проходе, словно живая баррикада. Оба Пардальяна кинулись вперед, к противоположному выходу из щели. Им придавала уверенности мысль, что Галаора не так-то просто будет обойти. Беглецы имели в своем распоряжении несколько минут. Но прежде, чем скрыться, шевалье обнял коня и прошептал:

— Спасибо тебе, мой верный друг…

— Черт возьми! — выругался бежавший впереди ветеран. — Мы попали в капкан. Это не проулок, а тупик! Но клянусь Пилатом, что-то мне знаком этот коридорчик! Когда-то я здесь бывал…

Неожиданно в конце тупика распахнулась дверь, и на пороге появилась женская фигура.

— Югетта! — хором завопили Пардальяны.

Перед ними и вправду стояла Югетта Грегуар, а выходившая в тупичок дверь оказалась черным ходом постоялого двора «У ворожеи». И как это ни отец, ни сын не узнали сразу хорошо известный им тупичок?!

Их привел сюда случай, и они нашли здесь убежище в ту самую минуту, когда псы Кервье готовы были растерзать их на куски…

Трясущаяся Югетта проводила отца и сына в зал. Там сидели трое: белый как мел хозяин, почтеннейший Грегуар, и два стихотворца — Дора и Понтюс де Тиар. Поэты попивали вино и писали — удивительное занятие в такой день!

— Сюда! — шепнула Югетта, подталкивая Пардальянов к лестнице. — Поднимитесь наверх, там есть дверь, которая ведет в соседний дом. Спуститесь по лестнице того дома и выйдете на другую улицу… Бегите же!

А поэты творили.

— Клянусь небом! — воскликнул Дора. — Я хотел бы сочинить оду, воспевающую славную победу над еретиками, оду, которая сохранит мое имя для потомков. Я назову ее «Парижская заутреня»…

— Чтобы написать такую оду, тебе придется окунуть перо в кровь, а не в чернила, — заметил Понтюс де Тиар.

— О, я несчастный! — завывал Грегуар, пытаясь рвать на себе волосы (занятие бессмысленное, поскольку почтенный трактирщик был совершенно лыс). — Мое заведение спалят, если узнают, что мы помогли им бежать!

— Любезнейший Ландри, — крикнул ему Пардальян-старший, — запишите на мой счет стоимость всего вашего имущества, туда же занесите сумму, что была в кассе, и приплюсуйте убытки от пожара!

— Клянусь, мы все оплатим! — кивнул шевалье.

— Бегите, бегите же! — умоляла Югетта.

Ветеран расцеловал хозяйку в обе щеки. А шевалье обнял трепещущую Югетту, нежно прикоснулся губами к ее векам и прошептал:

— Я тебя никогда не забуду!

Впервые он назвал ее на ты, и сердце Югетты едва не выскочило из груди.

Отец с сыном ринулись вверх по лестнице и скрылись…

Разволновавшийся трактирщик вынул давно приготовленный мешочек с деньгами и драгоценностями супруги.

— Нам тоже надо бежать, — вздохнула Югетта. — Эти безумцы уже прорвались в наш тупичок.

— Бежим, — едва держась от страха на ногах, пролепетал достойнейший Ландри.

— Мадам Ландри! — загремел голос поэта Дора. — Вы — плохая католичка, и я донесу на вас! Вы отсюда не уйдете.

Понтюс де Тиар вытащил шпагу и спокойно проговорил:

— Бегите, Югетта, бегите, дорогой Ландри! Если эта гадюка попытается укусить, я ее напополам разрублю!..

Перепуганный Дора съежился и замолчал [18].

Через несколько минут орда фанатиков вышибла дверь и ворвалась в гостиницу. Они никого не нашли и подожгли заведение Ландри Грегуара.

Глава 42

УЖАСНЫЕ КАРТИНЫ

Оба Пардальяна, ринувшись в переулок, который указала им Югетта, выбрались через улицу Сен-Совер на Монмартрскую улицу. Однако пройти по ней им не удалось: улицу заполнили толпы народа; людской поток устремился к Сене. Черный дым клубами стлался над головами, неистово звонили колокола, слышались выстрелы из аркебуз, стоны и крики раненых…

Внезапно на охваченной безумием улице возникло видение: сквозь огонь и дым по Парижу двигалась кавалькада. Триста всадников, закованных в заляпанные кровью латы, тяжелой рысью пронеслись по мостовой. Они были похожи на выходцев из ада. Толпа расступалась перед ними, восторженно вопя… Герцог де Гиз возвращался с Монфокона!.. За Гизом и его свитой ехал маршал де Таванн, а с ним еще триста всадников, подобных свирепым диким кентаврам! После Таванна появилась просторная открытая карета, а в ней — весело хохотавшая и горланившая песни компания. В карете сидел герцог Анжуйский со своими накрашенными, завитыми, надушенными мускусом фаворитами — Можироном, Келюсом, Сен-Мегреном. Они приветствовали криками «браво» каждый удачный выстрел из аркебузы, аплодировали, проезжая мимо подожженных домов.