Джеймс Купер - Майлз Уоллингфорд

Еще одна тихая ночь принесла мне покойный сон. Я посчитал его покойным, потому что ничто не тревожило меня извне, между тем мне снились тяжкие, мучительные сны. Если бы я страдал от голода, мне привиделась бы еда, но провизии у меня было достаточно, и мои мысли потянулись к дому и друзьям. Долго я полуспал-полубодрствовал; потом мои мысли устремились к моей сестре, к Люси, мистеру Хардинджу и к Клобонни, которым, грезилось мне, уже завладел Джон Уоллингфорд, и теперь он торжествует победу и потирает руки, вспоминая, как обвел меня вокруг пальца. Потом мне представилось, что Люси выкупила имение и живет там с Эндрю Дрюиттом, перестроив дом на современный лад. Говоря «современный лад», я, конечно, не имею в виду псевдоклассицизм: даже больное воображение, тяжело переживавшее последствия катастрофы, не могло внушить мне, что Люси Хардиндж настолько глупа, что станет жить в таком здании.

К утру я погрузился в дрему в четвертый или пятый раз за ночь; помню, у меня возникло то странное ощущение, когда во сне ты осознаешь, что спишь. Среди прочих событий, которые прошли перед моим мысленным взором, я как будто стал свидетелем разговора между Марблом и Набом. Их голоса представлялись мне тихими и печальными, а слова звучали столь явственно, что я до сих пор помню весь разговор от начала до конца.

«Нет, Наб, — говорил Марбл, или мне казалось, что говорил, очень горестным тоном — мне раньше не доводилось слышать у него такой тон, даже когда он говорил о своем отшельничестве. — Теперь мало надежды, что Майлз жив. Когда рухнули эти проклятые мачты и я увидел, как его уносит от меня, тогда я и подумал, что бедный парень погиб. Ты потерял первоклассного хозяина, мистер Наб, скажу я тебе, и перебери хоть сто хозяев, а такого, как он, не найдешь».

«Я никогда не служить другой джентльмен, мистер Марбл, — отвечал негр, — вот те крест. Я родиться в семье Уоллингфорд, и я жить и умереть в этой семье, а по-другому я вообще никогда. Моя настоящая фамилия Уоллингфорд, хотя меня называть Клобонни».

«Да, поредела семейка, — заметил помощник. — Во-первых, они потеряли самую славную, самую красивую и самую добродетельную девушку во всем штате Нью-Йорк; я не знал ее, но как часто бедный Майлз рассказывал о ней; и как он любил ее, и как она любила его, и всякое такое; наверное, похоже на то, как я люблю малютку Китти, ну ты знаешь, Наб, мою племянницу, только в тысячу раз больше; а когда слышишь столько о человеке, это все равно, что — или даже лучше — чем когда знаешь его вдоль и поперек, и просто начинаешь всем сердцем почитать этого человека. Во-вторых, Майлз, как говорится, погиб, ведь судно наверняка затонуло, Наб; а то бы мы увидели, как оно плавает тут поблизости; так что внесем его в судовой журнал как человека, упавшего за борт».

«Может, не надо, мистер Марбл, — сказал негр, — масса Майл плавать как рыба, и он не такой джентльмен, который сдаваться, как прийти беда. Может, он плыть все это время». «Майлз может все, что в человеческих силах, Наб, но он не может проплыть двести миль, — думаю, какой-нибудь человек с Сандвичевых островов еще мог бы, но они там все „водоплавающие“. Нет, нет, Наб, боюсь, нам придется оставить всякую надежду. Провидение, как говорится, унесло его от нас, и мы его потеряли. Эх! Я любил этого парня даже больше, чем янки любят огурцы».

Может показаться странным, что такое сравнение возникло в моем дремотном воображении, но Марбл часто употреблял его; и если то обстоятельство, что этот овощ можно увидеть на нашем столе утром, днем и вечером, подтверждает справедливость подобного сравнения, то следует снять с помощника обвинения в каком бы то ни было преувеличении.

«Все любить масса Майл, — говорил — или мне казалось, что говорил, — добрый Наб, — я просто не знать, как мы приехать домой к старый добрый масса Хардиндж и сказать ему, как мы потеряли масса Майл!»

«Это будет непросто, Наб, но я очень боюсь, что нам придется это сделать. Однако теперь ляжем и попробуем соснуть, того и гляди, поднимется ветер, и тогда нужно будет смотреть в оба». После этого я ничего более не слышал, но каждое слово разговора, который я изложил здесь, звучало в моих ушах так явственно, словно собеседники находились в пятидесяти футах от меня. Я пролежал так еще какое-то время, пытаясь — мне самому стало любопытно — уловить или придумать еще какие-нибудь слова, которые могли бы произносить те, кого я так горячо любил; но ничто больше не нарушало тишины. Потом я, наверное, погрузился в более глубокий сон, ибо, что происходило в течение долгих часов после этого, я не помню.

На рассвете я пробудился — тревога не позволила мне больше спать. На этот раз я не стал дожидаться, пока солнце брызнет мне в глаза, и решил опередить его. Поднявшись, я обнаружил, что море столь же спокойно, как и в предыдущую ночь; был полный штиль. Еще не рассеялась сумеречная мгла, и мне понадобилось время, чтобы, обозрев окрестности, убедиться в том, что поблизости ничего нет. Горизонт еще не прояснился; сначала я посмотрел на восток — там предметы виделись более четко. Потом я стал медленно поворачиваться, изучая бескрайнюю водную пустыню, пока не оказался спиной к восходящему солнцу, лицом к западу. Мне почудилось, что я вижу лодку в десяти ярдах от себя! Сначала я принял ее за мираж и потер глаза, чтобы убедиться, что я не сплю. Она не исчезла, и, еще раз взглянув на нее, я увидел, что это было не что иное, как мой собственный баркас, тот, в котором бедного Наба унесло за борт. Более того, он шел себе обычным образом, прекрасно держался на поверхности, и на нем были установлены две мачты. Правда, он казался темным, какими обыкновенно выглядят предметы на рассвете, но его было довольно отчетливо видно. Ошибки быть не могло; это был мой баркас, который ниспослало мне милостивое Провидение.

Следовательно, лодка выдержала шторм, а потом ветры и течения пригнали ее к плоту. Что же стало с Набом? Должно быть, это он оснастил ее мачтами, ибо ни одна из них, конечно, не стояла, когда они были в полуклюзах. Правда, мачты, паруса и весла всегда хранились в баркасе, но должен же был кто-то установить мачту. Странное, безумное чувство охватило меня, словно при виде чего-то сверхъестественного, и почти непроизвольно я крикнул:

— Эй, в лодке!

— Эге-гей! — раздался голос Марбла. — Кто кричит?

Фигура помощника показалась над бортом лодки, в следующее мгновение Наб возник рядом с ним. Значит, разговор накануне не приснился мне, а те, которых я оплакивал, стояли в тридцати футах от меня, целые и невредимые. Баркас и плот подошли друг к другу в ночи: как я узнал позже, баркас несколько часов шел по ветру, и штиль остановил его примерно там, где я теперь нашел его и где произошел разговор, часть которого я услышал сквозь сон. Если бы баркас держался того же курса еще десять ярдов, он бы ударился о мою фор-стеньгу. Вероятно, в ночи ветры и течения держали лодку и плот рядом, а может быть, медленно влекли их друг к другу, пока мы спали.