Рихард Дюбель - Кодекс Люцифера

Бросив еще один взгляд по сторонам, Агнесс решила претворить в жизнь свой план: холод полз по верхней части ее тела и поднимался от ног. Агнесс почувствовала, что скоро начнет дрожать.

Спустя несколько минут, услышав крики боли, люди начали останавливаться и собираться вокруг ребенка, прочно примерзшего языком к сточной трубе. Посыпались обычные бесполезные вопросы:

– Как тебя зовут, малышка?

– Аааа-ааа-аааа!

– Это дом твоих родителей?

– Аааа-ааа-аааа!

– Тебе нужна помощь?

– Аааа-ааа-аааа!

– Тебе больно, бедняжка?

Из дома родителей Агнесс никто не появлялся. Ее отец, лишь недавно вернувшийся из своей последней поездки, по всей вероятности, заперся вместе с Себастьяном Вилфингом в дальней комнате дома, выходившей окнами не на узкую шумную Кэрнтнерштрассе, а на широкую и спокойную Ноймарктштрассе; ее мать вела борьбу с половниками и черпаками; няня по-прежнему безмятежно дремала, не подозревая о том, какую оплеуху отвесит ей жизнь, и о том, что к следующему Сретенью ее уволят. Собравшаяся толпа начала наперебой давать бесполезные советы, большинство которых сводилось к тому, чтобы подождать, пока не спадут морозы, и все это время кормить ребенка супом, пока язык сам не отстанет от сточной трубы.

Наконец сквозь толпу пробрался какой-то мальчик. Пустая болтовня стихла. Агнесс, во рту которой горело ледяное чистилище, а на щеках замерзали слезы, взяла себя в руки и покосилась на вновь прибывшего, возвышавшегося возле нее и внимательно ее рассматривавшего. Взгляд Агнесс скользил по этому мальчику, лет десяти, одетого с такой тщательностью, что он вполне мог бы пережить настоящую пургу, если бы она неожиданно случилась. Затем девочка посмотрела на кувшин для воды, который мальчик держал в руках. Из кувшина шел пар. Взгляды детей встретились. Незнакомый мальчик кивнул и улыбнулся ей.

А потом он парой точных движений вылил теплую воду на сточную трубу и освободил Агнесс.

Зеваки дружно захлопали в ладоши, назвали спасителя героем и заявили, что им такая идея тоже только что пришла в голову. Агнесс невольно задержалась у сточной трубы отпрянула, когда ее голые руки начали гореть от холода, и собрала достаточно сил, чтобы буркнуть «Папыба!», прежде чем зареветь в полный голос.

– Да пожалуйста, – ответил ее спаситель.

Агнесс сглотнула. Пока толпившиеся вокруг нее люди медленно расходились, улыбаясь и покачивая головами («Ну разве можно быть такой глупой, чтобы облизывать сточную трубу в такой мороз?!» – «Да, но вы видели, как быстро среагировал сын булочника? От этого паренька много чего можно ожидать, говорю я вам!» – «Как, это был сын булочника, этот…» – «Ш-ш-ш-ш!»), дети опять пристально рассматривали друг друга.

– А Агнех Бибанб, – пролепетала Агнесс, пытаясь сдержать слезы, снова заполнившие ее глаза. Язык лежал у нее во рту, как красная тряпка.

– Я уже знаю. А я Киприан, – мальчик ткнул пальцем куда-то за спину. – Мой отец – булочник Хлесль.

– Фы попефпампы! – воскликнула Агнесс.

– Не-а. Мы были протестантами. Теперь мы католики, с тех пор как мой дядя Мельхиор обратил всех нас.

– Хах?

Киприан пожал плечами.

– Ну да, сначала мы все были протестантами, но потом мой дядя подружился с католическим проповедником, и после этого он долго убеждал моих дедушку с бабушкой и моего отца, пока в результате мы все не стали католиками. Да это не важно.

Агнесс попыталась донести до него информацию, что в доме ее родителей о булочнике, жившем наискосок от них, всегда говорили с большим неодобрением как о протестанте и что членам семейства Вигант строго запрещались любые контакты с жителями противоположной стороны переулка.

– Еще в прошлом году мы все были протестантами, – объяснил Киприан. – Можешь сказать своему отцу, что мы теперь принадлежим к истинной вере. Или как это называется. – Киприан беззаботно улыбнулся. – На самом деле это значит, что ты можешь есть хлебец, который я тебе подарю.

– Хаахо, – сказала Агнесс и сделала серьезное лицо. – Эпо жмафип, фо мы фефей фуфя!

1590: Смерть понтифика

Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло.

1

Изображение в отполированном до блеска металле было искажено. Скулы выступают резче, чем обычно, нос кажется еще длиннее, лоб изборожден глубокими морщинами, глаза ненормально большого размера и сверкают, а борода – реденькая серая маска. Когда-то он носил бородку клинышком, чтобы подчеркнуть свое сходство с Иисусом Христом, но сейчас она свалялась и свисала у него с подбородка, как лишай. Отражение в зеркале походило на посмертную маску.

Последние двенадцать дней он провел в постели, стеная и мечась в лихорадке; затем приказал принести из архива пергамент, попавший ему в руки полжизни тому назад, и еще раз убедился: память не подвела его, и не зря он снова и снова пытался получить это место, пока наконец не достиг цели. Лихорадка тут же прошла; и если телесных сил у него было мало, их с лихвой возместили силы духовные, пришедшие к нему благодаря данному открытию.

Мужчина сделал глубокий вдох. Он повращал головой из стороны в сторону и посмотрел на свое отражение анфас и в профиль. Выбрали его еще двенадцать дней назад, но лишь сегодня будет первый день истинного начала его деятельности на новом месте. И он изменит историю.

В огне лихорадки сгорел человек, которым он раньше был: кардинал Джанбатиста Кастанья, архиепископ Россано, апостольский нунций в Венеции, папский легат в Кельне, генеральный секретарь Священной канцелярии, Великий инквизитор. Сегодня утром он чувствовал себя очень счастливым, когда смотрел на это лицо, неожиданно ставшее ему незнакомым, и говорил себе: «Ты выполнил свой долг. Я благодарю тебя».

Существует мудрое изречение, согласно которому приступать к принятию решений сообразно новой должности человеку надлежит не ранее, чем через сто дней после своего назначения; до этого же момента к нему применимы слова Господа нашего: «Не ведают они, что творят». И на всех своих предыдущих должностях он неукоснительно следовал этому правилу. Сегодня же впервые почувствовал, что просто не имеет права ждать. Милость Господня и его собственная целеустремленность сплелись в единое целое и даровали ему оружие, с помощью которого он мог победить злобность, глупость и иноверие, с его помощью он мог загнать в ловушку самого дьявола, противника Бога. Раньше он иногда колебался, потому что боялся своих собственных решений. Но сегодня утром он не чувствовал ничего, кроме уверенности в своей избранности.

Мужчина почувствовал, как его охватило благоговение, от которого у него перехватило дыхание и сильно заколотилось сердце. Неожиданно ему показалось совершенно невозможным разъединить семьдесят прожитых лет. Но это было необходимо. Джанбатиста Кастанья исчезнет сегодня навсегда; вместо него родится новый человек.