Вадим Шершеневич - Лошадь как лошадь. Третья книга лирики

Октябрь 1917

ПРИНЦИП РАСТЕКАЮЩЕГОСЯ ЗВУКА

Тишина. И на крыше.А выше-Еще тише...Без цели...Граммофоном оскалены окна, как пасть волчья.А внизу, проститутками короновавши панели,Гогочет, хохочет прилив человеческой сволочи.Легкий ветер цквозь ветви.Треск вереска, твой верящий голос.Через вереск неся едкий яд, чад и жуть,Июньский день ко мне дополз,Впился мне ... прожалить грудь.

Жир солнца по крышам, как по бутербродамЖидкое, жаркое масло, тек...И Москва нам казалась плохим переводомКаких-то божьих тревожных строк.

И когда приближалась ты сквозными глазами,И город вопил, отбегая к  кремлю,И биплан твоих губ над моими губамиОчерчивал, перевернувшись, мертвую петлю, -Это медное небо было только над нами,И под ним было только наше - люблю!

Этим небом сдавлены, как тесным воротом,Мы молчали в удушье,Все глуше,Слабей...Как золотые чрепахи, проползли над городомПесками дня купола церквей.

И когда эти улицы зноем стихалиИ умолкли уйти в тишину и грустить, -В первый раз я поклялся моими стихамиСебе за тебя отомстить.

Июнь 1918

* * *

С.Есенину

Если город раскаялся в душе,Если страшно ему, что медь,Мы ляжем подобно верблюдам в самумеВерблюжею грыжей реветь.

Кто-то хвастался тихою частьюИ вытаскивал за удочку час,А земля была вся от счастьяИ счастье было от нас.

И заря растекала слюниНад нотами шоссейных колей.Груди женщин асфальта в июнеМягчей.

И груди ребят дымилисьУ проруби этих грудей.И какая-то страшная милостьЖелтым маслом покрыла везде.

Из кафе выгоняли медведя,За луною носилась толпа,Вместо Федора звали ФедейИ улицы стали пай.

Стали мерить не на сажени,А на вершки температуру в крови,По таблице простой умноженийИсчисляли силу любви.

И пока из какого-то чудаНе восстал завопить мертвец,Поэты ревели, как словно верблюдыОт жестокой грыжи сердец.

Ноябрь 1918

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ОБВИНЯЕМОГО

Не потому, что себя разменял я на сто пятачков,Иль, что вместо души обхожусь одной кашицей рубленной, -В сотый раз я пишу о цвете зрачковИ о ласках мною возлюбленной.

Воспевая Россию и народ, исхудавший в скелет,На лысину бы заслужил лавровые веники,Но разве заниматься  логарифмами бедДело такого, как я, священника?

Говорят, что когда-то заезжий фигляр,Фокусник уличный, в церковь зайдя освященную,Захотел словами жарче угляПомолиться, упав перед Мадонною.

Но молитвам не был обучен шутник.Он знал только фокусы, только арийки,И перед краюхой иконы поникИ горячо стал кидать свои шарики.

И этим проворством приученных рук,Которым смешил он в провинции девочек,Рассказал невозможную тысячу мук,Истерзавшую сердце у неуча.

Точно так же и я...  Мне до рези в желудке противноПисать, что кружится земля и поет, как комар.Нет, уж лучше перед вами шариком сердца наивноБудет молиться влюбленный фигляр.

Август 1918

Notes