Галина Цурикова - Тициан Табидзе: жизнь и поэзия

ИСЕ НАЗАРОВОЙ («Эту память с весенними бурями…»)

© Перевод Ю. Михайлик

Эту память с весенними бурямиНе отдам я прошедшим годам.Я читаю «Восстание в Гурии»,Приближаясь к гурийским горам,К самой первой любви, к той непрошеной,К той, терзавшей меня по ночам.И чем дальше мы ветром отброшены,Тем бездомней, бездонней печаль.Там, в безгрешном твоем сновидении,Два поэта, лишенные сна.И любовь неподвластна забвению,Ибо может проснуться она.Ты с Паоло. А третьему лишнемуВыпал сумрак гурийских дорог,Где рукою подать до Всевышнего,Что утешить влюбленного смог.Ты, как прежде, чужая и близкая.Нет, как прежде, отрады в стихах,Что же делать с горами гурийскимиИ ночными огнями в горах.

В АНАНУРИ

© Перевод И. Дадашидзе

Тамуне Церетели

Ты здесь не бывала. И все-таки мне сужденоЗапомнить тебя перед сводами этой твердыни.Два тока Арагвы сливаются в русло одно,Меня же с тобой разлучают навеки отныне.

О, если бы даже не знал я тебя никогда,Я б грезил тобою — так Врубелю мнилась Тамара.Ты над Моди-Нахе сгораешь в ночи, как звезда.Ты облаком таешь в горниле полдневного жара.

Душа цепенеет, как будто и впрямь на летуК ней Демон безумный на миг прикоснулся крылами.Раздай же подругам оленью свою красоту —Теперь ничего уже больше не сбудется с нами.

Пускай им поэты слагают стихи о любви.Пускай стороной их обходят терзанья и бури.А мы навсегда погребаем надежды своиБезумною ночью, в потемках, у стен Ананури.

Смотри же, я гибну. Так бьется форель средь камней,Бока обдирая на суше горячей и пыльной.Разорваны жабры, и с каждой минутой труднейГлотать этот воздух — тяжелый, сухой, непосильный.

Вот так и уходят поэты в последнюю тьму,Где больше уже ни страстей, ни стихов, ни витийства.Где больше не надо сквозь слезы себе самомуСлагать в забытьи колыбельную самоубийства.

ПОНТ ЭВКСИНСКИЙ

© Перевод В. Леонович

Нине Макашвили

А влажный звук неотделим от плоти —Лениво набегающей волны.Зажмурься и шепчи: Эвксинис понти…Медея… Эти звуки — эти сны —

Твои. Но почему опять Медея?От страха то горя, то холодея,За звуком следую, за языком.Глотает пламя мой камин-дракон,

И, багровея в отсветах камина,Дрожит руно. Успеешь сердце сжечь,Пока судьбина медлит, как лавина.Пока немоту не расторгнет речь.

Но то, что я скажу — пребудет Словом.В нем будешь — Ты. А древний будет мифПрохладным облаком — Твоим покровом,Полуденное солнце притемнив.

Слова — укромней монастырской кельи.Нежнее, чем понтийская волна…Строфа — как крепость! Как Саргис Джакели!И в каждом слове — Ты. Лишь Ты одна.

Гляди: взлетает Гагра-лебедицаИ правит на Эльбрус. Свежеет Понт…Мне и ему — так радостно трудиться —Бить в берег и лохматить горизонт!

Сполна сказаться в грохоте и вое,Встречая августовский звездопад —Скала — волна и слово — все живое —И Ты — всему гармония и лад…

ИЗДРЕВЛЕ

© Перевод Н. Тихонов

Издревле дня каждодневной вершинойВ Грузии вина сердца веселили,В руки из рук те спешили кувшины,Как от Дербента до Никопсии.

С собственной кровью смешав, как причастье,Пил удалец их у смерти порога,Резал, сшибаясь, татар он на части,Шашке доверив и битве дорогу.

Сгинули в бурях те крестоносцы,Нет и красавиц, что в башнях томятся.Кто их вспомянет? Кто в них разберется?Кто за них выпьет? Нам ли стараться…

Пел на Арагве Бараташвили,«Химерион» меня душит доселе,Коршуном вглубь взметнулся, и взмылиВетры — еще холодней, чем в ущелье.

Что же мне слезы любимой и милой?Вихрь не прошу рыть могилу я с визгом.Пусть же сгорят мои кости и жилыИ в крематории новом тбилисском.

Братцы, струею прекрасного светаПенятся роги и в ветер и в стужу,В Грузии трудно бранить нам поэтаЗа то, что с вином так издревле он дружен.

ШАРМАНЩИКИ И ПОЭТЫ

© Перевод Н. Заболоцкий

В Белом духанеШарманка рыдает,Кура в отдаленьеКлубится.Душа у меняОт любви замирает.Хочу я в КуреУтопиться.

Что было — то было,Пирушка-забвенье.Принесите из АрагвыФорели!Оставлю о милойОдно стихотворенье:Торговать мы стихомНе умели.

«Нина, моя Нина,Замуж не пора ли?» —«У тебя не спрошусь,Если надо…»Играй, мой шарманщик,Забудь о печали!Для меня мухамбази —Отрада.

Танцор на верандеПлывет, приседает.Любовь за КуройУстремилась…«Сначала стемнеет,Потом рассветает.Тамрико от любвиОтравилась!»

Неправда, шарманщик!Забудь это слово!Ей зваться ТамароюСладко.Но только красавицаЛюбит другого:В поклонниках нетНедостатка.

Играй же, шарманщик,Играй пред рассветом!Один я ей дорог,Не скрою.Как быть ей со мною,Гулякой-поэтом?Розы в ГрузииСеют с крупою.

Но коль ты задумалПотешить грузина,И твое, видно, сердцеТомится.Знай, найдет себе мужаЧерноокая Нина,Не захочет Тамрико отравиться.

Есть для женщин закон:Их девичество кратко.Скоро сыщет девицаСупруга.Мы же гибнем, шарманщик,Жизнь отдав без остатка,Нам и пуля сквозь сердце —Подруга!

ВСТРЕЧА С КОНСТАНТИНОМ БАЛЬМОНТОМ БЛИЗ МОСКВЫ В ЛЕСНОМ ГОРОДКЕ

© Перевод А. Ахундова

Мы полем шли… Доверчивей ребенка,Волшебник, за тобой я поспешал.Ты — легкий шаг, походка, как поземка —Ветрами, как Христос, повелевал.

«Я был в России. Грачи кричали.Весна смеялась в мое лицо».

Носился ветер с прошлогодним соромИ прядь волос медовых развивал,И каркал ворон, или плакал ворон,Твои стихи картаво повторял.

«Я был в России. Грачи кричали.Грачи кричали: зачем, зачем?»

И у тебя я был… И плакал ворон,О чем он плакал, разве угадать?Но родина вставала перед взором,И слез горячих я не мог унять.

Десятилетье огненное этоИз памяти не выжгло прошлых дней.Но сколько же в то лето было света,Что до сих пор светло в душе моей!

— «Важа Пшавела в это лето умер», —Сказал и сам не поднял головы.В предсмертной жажде он как обезумелИ словно бык просил: травы, травы…

С тех пор меня не покидало чувство,Что на два солнца я взглянуть успел.Фантазии ли, нежности ли буйство,Но с этим я бы умереть хотел.

«Собачья» ли «площадка», где я маюсь?Никольская ли церковь? Все, как встарь…Но позвонить у двери не решаюсь, —Здесь прежде был престол, сиял алтарь.

Здесь Скрябин день и ночь со смертью бился,Звучал здесь Руставели… Я читалОригинал… и пот с меня струился.Здесь Грушко, наш декан, тогда живал.

И ты читал… Нет, так берут аккорды,Так мед из сотов пьют, так льют свечу!..И я родной земли почуял корни,Цветущую увидел алычу.

Что, Балтрушайтис дремлет? В самом деле?Хорош Волошин, с головою льва!И вдохновенный голос РуставелиПокрыли зимней нежности слова.

Тебя, великолепного поэта,Ждут с голубыми рогами друзья,Второго «Витязя в тигровой шкуре» где-тоТбилиси ждет, ждет Грузия моя.

Уже тогда, и порознь и вместе,Пытались футуристы мир менять…Но мы, мы данники одной, старинной чести,И нам с любовью в сердце умирать!

ТБИЛИССКАЯ НОЧЬ