Александр Блок - Полное собрание стихотворений

18 ноября 1910

«В неуверенном, зыбком полете…»

В неуверенном, зыбком полетеТы над бездной взвился и повис.Что-то древнее есть в поворотеМертвых крыльев, подогнутых вниз.

Как ты можешь летать и кружитьсяБез любви, без души, без лица?О, стальная, бесстрастная птица,Чем ты можешь прославить творца?

В серых сферах летай и скитайся,Пусть оркестр на трибуне гремитНо под легкую музыку вальсаОстановится сердце – и винт.

Ноябрь 1910

Стихотворения 1911 года

«В огне и холоде тревог…»

В огне и холоде тревог —Так жизнь пройдет. Запомним оба,Что встретиться судил нам богВ час искупительный – у гроба.

Я верю: новый век взойдетСредь всех несчастных поколений.Недаром славит каждый родСмертельно оскорбленный гений.

И все, как он, оскорбленыВ своих сердцах, в своих певучих.И всем – священный меч войныСверкает в неизбежных тучах.

Пусть день далек – у нас всё те жЗаветы юношам и девам:Презренье созревает гневом,А зрелость гнева – есть мятеж.

Разыгрывайте жизнь, как фант.Сердца поэтов чутко внемлют,В их беспокойстве – воли дремлют,Так точно – черный бриллиант

Спит сном неведомым и странным,В очарованья бездыханном,Среди глубоких недр, – покаВ горах не запоет кирка.

Январь 1911 (6 февраля 1914)

«Когда мы встретились с тобой…»

Когда мы встретились с тобой,Я был больной, с душою ржавой.Сестра, сужденная судьбой,Весь мир казался мне Варшавой!Я помню: днем я был «поэт»,А ночью (призрак жизни вольной!) —Над черной Вислой – черный бред...Как скучно, холодно и больно!Когда б из памяти моейЯ вычеркнуть имел бы правоСырой притон тоски твоейИ скуки, мрачная Варшава!Лишь ты, сестра, твердила мнеСвоей волнующей тревогойО том, что мир – жилище бога,О холоде и об огне.

Январь 1911 (8 марта 1915)

«О, как смеялись вы над нами…»

О, как смеялись вы над нами,Как ненавидели вы насЗа то, что тихими стихамиМы громко обличили вас!Но мы – всё те же. Мы, поэты,За вас, о вас тоскуем вновь,Храня священную любовь,Твердя старинные обеты...И так же прост наш тихий храм,Мы на стенах читаем сроки...Так смейтесь, и не верьте нам,И не читайте наши строкиО том, что под землей струиПоют, о том, что бродят светы...

Но помни Тютчева заветыМолчи, скрывайся и таиИ чувства и мечты свои...

Весна 1911 (6 февраля 1914)

«Да. Так диктует вдохновенье:…»

Да. Так диктует вдохновенье:Моя свободная мечтаВсё льнет туда, где униженье,Где грязь, и мрак, и нищета.Туда, туда, смиренней, ниже, —Оттуда зримей мир иной...Ты видел ли детей в Париже,Иль нищих на мосту зимой?На непроглядный ужас жизниОткрой скорей, открой глаза,Пока великая грозаВсё не смела в твоей отчизне, —Дай гневу правому созреть,Приготовляй к работе руки...Не можешь – дай тоске и скукеВ тебе копиться и гореть...Но только – лживой жизни этойРумяна жирные сотри,Как боязливый крот, от светаЗаройся в землю – там замри,Всю жизнь жестоко ненавидяИ презирая этот свет,Пускай грядущего не видя, —Дням настоящим молвив: нет!

Сентябрь 1911 (7 февраля 1914)

«Земное сердце стынет вновь…»

Земное сердце стынет вновь,Но стужу я встречаю грудью.Храню я к людям на безлюдьиНеразделенную любовь.

Но за любовью – зреет гнев,Растет презренье и желаньеЧитать в глазах мужей и девПечать забвенья, иль избранья.

Пускай зовут: Забудь, поэт!Вернись в красивые уюты!Нет! Лучше сгинуть в стуже лютойУюта – нет. Покоя – нет.

Осень 1911 (6 февраля 1914)

Унижение

В черных сучьях дерев обнаженныхЖелтый зимний закат за окном.(К эшафоту на казнь осужденныхПоведут на закате таком).

Красный штоф полинялых диванов,Пропыленные кисти портьер...В этой комнате, в звоне стаканов,Купчик, шулер, студент, офицер...

Этих голых рисунков журналаНе людская касалась рука...И рука подлеца нажималаЭту грязную кнопку звонка...

Чу! По мягким коврам прозвенелиШпоры, смех, заглушенный дверьми...Разве дом этот – дом в самом деле?Разве так суждено меж людьми?

Разве рад я сегодняшней встрече?Что ты ликом бела, словно плат?Что в твои обнаженные плечиБьет огромный холодный закат?

Только губы с запекшейся кровьюНа иконе твоей золотой(Разве это мы звали любовью?)Преломились безумной чертой...

В желтом, зимнем, огромном закатеУтонула (так пышно!) кровать...Еще тесно дышать от объятий,Но ты свищешь опять и опять...

Он не весел – твой свист замогильный.Чу! опять – бормотание шпор...Словно змей, тяжкий, сытый и пыльный,Шлейф твой с кресел ползет на ковер...

Ты смела! Так еще будь бесстрашней!Я – не муж, не жених твой, не друг!Так вонзай же, мой ангел вчерашний,В сердце – острый французский каблук!

6 декабря 1911

«Без слова мысль, волненье без названья…»

Без слова мысль, волненье без названья,Какой ты шлешь мне знак,Вдруг взбороздив мгновенной молньей знаньяГлухой декабрьский мрак?Всё призрак здесь – и праздность, и забота,И горькие года...Что б ни было, – ты помни, вспомни что-то,Душа... (когда? когда?)Что б ни было, всю ложь, всю мудрость векаДуша, забудь, оставь...Снам бытия ты предпочла отвекаНесбыточную явь...Чтобы сквозь сны бытийственных метаний,Сбивающих с пути,Со знаньем несказанных очертаний,Как с факелом, пройти.

Декабрь 1911

Стихотворения 1912 года

«Ветр налетит, завоет снег…»

Ветр налетит, завоет снег,И в памяти на миг возникнетТот край, тот отдаленный брег...Но цвет увял, под снегом никнет...

И шелестят травой сухойМои старинные болезни...И ночь. И в ночь – тропой глухойИду к прикрытой снегом бездне...

Ночь, лес и снег. И я несуПостылый груз воспоминаний...Вдруг – малый домик на поляне,И девочка поет в лесу.

6 января 1912

«Шар раскаленный, золотой…»

Борису Садовскому

Шар раскаленный, золотойПошлет в пространство луч огромный,И длинный конус тени темнойВ пространство бросит шар другой.

Таков наш безначальный мир.Сей конус – наша ночь земная.За ней – опять, опять эфирПланета плавит золотая...

И мне страшны, любовь моя,Твои сияющие очи:Ужасней дня, страшнее ночиСияние небытия.

6 января 1912

«Повеселясь на буйном пире…»

Моей матери

Повеселясь на буйном пире,Вернулся поздно я домой;Ночь тихо бродит по квартире,Храня уютный угол мой.

Слились все лица, все обидыВ одно лицо, в одно пятно,И ветр ночной поет в окноНапевы сонной панихиды...

Лишь соблазнитель мой не спит;Он льстиво шепчет: «Вот твой скит.Забудь о временном, о пошломИ в песнях свято лги о прошлом».

6 января 1912

«Благословляю всё, что было…»

Благословляю всё, что было,Я лучшей доли не искал.О, сердце, сколько ты любило!О, разум, сколько ты пылал!

Пускай и счастие и мукиСвой горький положили след,Но в страстной буре, в долгой скукеЯ не утратил прежний свет.

И ты, кого терзал я новым,Прости меня. Нам быть – вдвоем.Всё то, чего не скажешь словом,Узнал я в облике твоем.

Глядят внимательны очи,И сердце бьет, волнуясь, в грудь,В холодном мраке снежной ночиСвой верный продолжая путь.

15 января 1912

Авиатор

Летун отпущен на свободу.Качнув две лопасти свои,Как чудище морское в воду,Скользнул в воздушные струи.

Его винты поют, как струны...Смотри: недрогнувший пилотК слепому солнцу над трибунойСтремит свой винтовой полет...

Уж в вышине недостижимойСияет двигателя медь...Там, еле слышный и незримый,Пропеллер продолжает петь...

Потом – напрасно ищет око:На небе не найдешь следа,В бинокле, вскинутом высоко,Лишь воздух – ясный, как вода...

А здесь, в колеблющемся зное,В курящейся над лугом мгле,Ангары, люди, всё земное —Как бы придавлено к земле...

Но снова в золотом туманеКак будто – неземной аккорд...Он близок, миг рукоплесканийИ жалкий мировой рекорд!

Всё ниже спуск винтообразный,Всё круче лопастей извив,И вдруг... нелепый, безобразныйВ однообразьи перерыв...

И зверь с умолкшими винтамиПовис пугающим углом...Ищи отцветшими глазамиОпоры в воздухе... пустом!

Уж поздно: на траве равниныКрыла измятая дуга...В сплетеньи проволок машиныРука – мертвее рычага...

Зачем ты в небе был, отважный,В свой первый и последний раз?Чтоб львице светской и продажнойПоднять к тебе фиалки глаз?

Или восторг самозабвеньяГубительный изведал ты,Безумно возалкал паденьяИ сам остановил винты?

Иль отравил твой мозг несчастныйГрядущих войн ужасный вид:Ночной летун, во мгле ненастнойЗемле несущий динамит?

1910 – январь 1912