Дилан Томас - Собрание стихотворений 1934-1953

И что-то пело в том начале мира.

Со смехом удалось ему и ей 

Проткнуть в могиле спящего вампира.   

Обломки, сшитые из лоскутов, 

Вбежали на копытцах в мир ветров

Сквозь дикий лес, что полон омерзенья, 

И в темноте засевший цианид 

Враждебный таинству совокупленья

Извивами гадючьих кос грозит!

Каков цвет славы? Ну а смерти цвет ? 

В игле дыру пробить и уколоть

Через наперсток палец необъятный 

И бессловесный. Он еще не плоть,

Но, запинаясь, только зарожден,

Слепит глаза и сеет хаос он.

2.

Весь мир мой – пирамида. На соленых

И охристо-пустынных срезах лета

Рыдает эта мумия. В пеленах

Сгибается египетский доспех, 

Но сквозь смолу скребусь я к звездной кости 

И к солнцу ложному, что цвета крови.

Мой мир – тот кипарис и та долина…

Как снова сделать целой  плоть под градом

Австрийского огня? Сквозь гром я слышу  

Все барабаны мертвецов моих.

Кишки тех изрешеченных парней 

Еще змеятся по холмам костей.

И крики – «Или, или, Савахвани!» –

За  переправою на Иордане

Моя могила полита  водой. 

Из Арктики? Из тех морей. что к югу?

На гефсиманскую тюрьму в мой сад…

И все, кто отыскать меня хотят

По следу Азии – меня теряют.

А я уже в Уэллсе. Половинки 

С копытцами качаются в прибоях

И в ракушках плутают. Враг рождений,

Чёрт с огненными вилами не даст

Понюхать пятки нового младенца,

Мешает сплетничать колоколам.

И вот скольжу я ангелом под небом.

Кто сдует смерть? А в чем вся слава цвета? 

В совокупленье! Я вдуваю в вену

Невнятной смерти темное перо.

Младенец тайный, на волнах качаюсь.

…Качается, работая, бедро!

19. ВСЁ ВСЁ!

1.

Всё всё! Рычаг сухих миров.

Морская твердь – эпоха льдов.

Масла – во всем. Обломок лавы.

Город весны.  И поворот

Цветка к земле, и колесо

Огня – вращенье городов.

Но как же, как же плоть моя?

Пустая пашня – бурой тенью.

Соски морей. Желёз явленье.

Всё, всё и всё. И плоть – в движенье,

Грех. Костный мозг. Возникновенье.

Вся плоть – рычаг сухих миров.

2.

Не бойся мира в час труда.

Не бойся сердца в клетке ребер

Стальных. Не бойся никогда

Химической и ровной крови, 

Миров размалывающих и

Тяжелых топотов машинных,

Курка. Серпа... Тех искр старинных,

Что кремень сыплет в миг любви.

С ослиной челюстью Самсон.

Грех плоти знай! Запоры клеток   

И серпоглазый ворон. Он

Тут заперт до скончанья света.

Рычаг всех рычагов. И это –

Торопит звуки граммофон.

Лицо любовника послушно,

А искры кремня сыплют стон. 

3.

Всё, всё и всё.  Миры мертвы.

И призрак с призраком сольется.

Тот, кто грядущим заражен,

Получит по пути из лона 

Начала формы. А пока –

До первой капли молока –

Удар металла по живой

Моей ж плоти через шкуру.

На смертном круге квадратура

Миров, взорвавшихся травой.

Цвети, взаимопроникновенье

Людское! Спаренный бутон.

Свет из зенита вспламенен

Виденьем плоти. Продвиженье

Безвестных масел моря – ввысь.

В мирах любви огни сплелись.

Всё, всё и всё – одно цветенье.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ (1936)

20. Я ВИЖУ СВОЙ ОБРАЗ

1.

Я вижу свой образ на двух уровнях сразу, словно верхом на себе. Выкованный 

из человечьей плоти поэт, бесстыдный, юный, латунный, 

Заталкиваю свой призрак в свинец типографских литер,

Весы этого двухчашного мира – создатель – сам же свое творенье.

Призрак моей половины в латах держится за беззащитную половину

И упирается, хватаясь за стены коридора, ведущего к смерти.

Судьба из луковки стрелкой выталкивает весну.

Пеструю, как веретено: это время болевых усилий

В мире пробивающихся лепестков,

А пряжа ее – и соки и кровь, и пузырьки и хвоинки…

Все это от корней, кормящих сосну, человека вздымает как гору,

Выращивает его из почти ничего – из недр голых.

Такова судьба призрака – сначала чудеса разбрызганы, 

Картина картин – это мой выкованный пером фантом,

Прорастает сквозь голубые колокольчики и медные колокола 

Человек, эфемерный, словно листва,

                                                 и бронзовый, словно бессмертие,

Смешивая зыбкую розу строк с ритмом мужского движенья.

Я создаю двойственное чудо стиха и себя.

Это начало взрослости (за которой неминуема гибель), 

Башня – это судьба, на которую надо влезть, но она без опоры.

Пока стоит, но карабкаться надо выше и выше. 

Самая естественная смерть – карабкаться без остановки,

И я, – человек, вампир, не имеющий тени, 

Вол работаюший,  дьявол воображенья в спазмах молчанья.

Обычная закономерность: чем выше, тем ближе к концу…

Образы карабкаются по деревьям, льются как сок по туннелям.

Ну что опасней зеленых шагов?  А где-то предшественник.

Я со своей деревянной пчелой, со стихами, в терновом венце,

Внутри стеклянной виноградины я, а со мной 

И лепестки строк, и улитка мысли.

Мы слабы – все мужество растрепалось, и жизни на волоске…

Путешествие по часовой стрелке из гавани символов.

Эта вода – наш последний путь: вскоре придут иные, 

Те, незнакомые, которых приветствуют лепестки моих роз 

На террасе туберкулезного санатория  шепча «прощайте»…

И мы отплываем, уступая пристань прибывшим с моря.

2.  

Карабкаются строки на силосную башню, а там

12 ветров встречают облачный белый призрак.

Оседланные луга, –  их загоняют в холмистый загон –

Видят они всё: и то, как спотыкается белка,

И то, как заяц или улитка, шатаясь, ходит вокруг цветка,

И ссору ветров с деревьями на винтовых ветровых ступенях.

Когда они спрыгивают вниз – оседает пыль,

Но сыплется густо и непрерывно смертельный гравий.

Водяная дорога – путь белых медведей, котиков и макрелей. 

И строки спешат вдоль длинной артерии моря, 

Слепые лица поворачивая к врагу,

А мертвое слово без всадника – к стенке канала... 

(Смерть – инструмент, чтобы взрезать глаз во всю  длину,

Отмычка, отвертка, отвинчивающая гроб,

Твоя могила – и  в пупке, и в соске, и… где?

Ноздри под маской хлороформа творят кровавый

Набор скальпелей… Похороны с антисептикой

Прочь отгоняют черный патруль

Твоих чудовищных офицеров и распавшуюся армию,

Пономарь-часовой с гарнизоном чертополоха,

Петух на навозной куче кукареканьем Лазаря воскресит,

Всё – суета  сует! Пусть этот прах тебя тщится спасти

На волшебной  почве, вырастив строки из ничего) 

Когда стихи тонут, вдали заливаются колокола,

Ныряльщик – звон его колокола льется по шпилю пены. 

Вот еще одна звонкая ступенька в мертвое море.

Ныряльщикам этим аплодируют так, что закачается

Даже эмбрион строки – тритон,

                                привязанный водорослями к виселице.

Слышны ли тебе в глубине виноградинки

                   Стёкла, разбивающиеся солено и похоронно?

Поверни веретено моря  – завертится плоская земля в желобках,

По ним – граммофонная иголка молнии

                                            ослепит одну сторону пластинки

С голосами, звучащими словно с луны, вертящейся на столе.

Пускай себе восковая пластинка лепечет, скрежеща,  выпевая

Влажные, стыдные следы тайны:

Это фонограмма жизни твоей. А круглый мир – неподвижен.

3.

Они страдают в вампирьих водах, где хищные черепахи 

Вползают в торчащие башни, об которые бьётся море,

Как будто сдвигается крайняя плоть, и

Чувственный череп спешит, и клетки спешат куда-то,

Страдайте, перепутаницы-наперсточки-строчки, 

                                                 от того, что двойной ангел

Вскакивает из камня, как дерево над пустынной землей.

Станьте призраками самих себя, призрачными остриями,